— Пошли, прогуляемся? — Чуя протянул ему тонкую сигарету, зная, как при виде их у Дазая лезет лыба. Вот же гад. По всем слабым местам ударил. Дазай перехватывает сигарету, с судорожной радостью ища зажигалку в карманах, и поспешно улепетывает за ним.
— А ты че, куришь?
— Нет, специально для тебя сигареты купил, делать мне нечего, — губы Накахары разомкнулись, выпустив клубочки дыма. Губительного, но желанного.
— А дом у тебя далеко?
— Уже домой зовешь? Прости, я без любви не могу.
— Ну ты идиот?! — Дазай влепил ему подзатыльник, от которого Чуя согнулся в неудачной попытке увернуться, — Я просто так спросил. Мы, наверное, туда и идем?
— Ага, — односложно и немногозначно обронил Чуя, вновь затягиваясь. Как паровоз, ей богу.
Какое-то время они шли в молчании. Сверчки заливали уши трелью, ветер с силой расшатывал верхушки деревьев, норовя свалить. Интересно, что их быстрее убьет? Дерево или сигареты? Близилась железная дверь подъезда. Осаму остановился перед ней, скользнул рукой по перилам и облокотился на них.
— Спасибо, что ли, — Чуя улыбнулся, встретив темные карие глаза. Дазай тяжело сглотнул. Пытался, точнее. Глотать сейчас стало тяжело. Он отвернул голову в сторону, делая вид, что уж очень интересная скамейка неподалёку.
— Ждешь, пока я позову на чай? — еще шире улыбнулся Чуя.
— Фу, фу, — Осаму сдул прядь с лица, пытаясь придать себе пафосный вид, — Не в коем случае. Просто... Вали уже.
Накахара бросил на него последний теплый взгляд, словно этот золотистый свет фонарей в ночи, и послушно скрылся за тяжелой дверью.
Дазай же решил постоять еще немного. Домой не хотелось совершенно. Может, прямо здесь переночевать? На той самой гребаной скамейке. Он вдруг задрал голову, услышав детский голосок из квартиры. Какая ужасная звукоизоляция.
— Чуя! А она обзывается!
— Но он первый начал, он не делился со мной шоколадкой, а ты ведь дал деньги нам всем!
— Воу, воу, потише, — легкий голос Чуи, от которого внутри все ураганом воет. Не страшным совсем... Таким приятным, будоражущим, — Чего распелись? Время видели? Щас соседи придут, мне оправдываться, что ли? В кровать, завтра разберёмся.
Обиженные вздохи, бурчания, но шаги. Детские. Дазай прикинул — от пяти до десяти лет. Он недоуменно смотрел на горящее окошко. Когда увидел дерганные движения занавесок, ломанулся под навес у подъезда, но краем глаза увидел рыжую макушку. Чуя огляделся, тихо вздохнул и закрыл окно. Только тогда Осаму позволил себе выйти из ненадёжного укрытия и потопать домой. Мало ли Чуя еще раз высунется.
***
Противный звон со стены продолжает резать уши. Уже какой раз за сегодня... Дазай с мрачным лицом шел по коридору, к другому кабинету, где, кажется, должна быть контрольная. Он чуть ли не впечатался в чужую рубаху. Белую, выглаженную, аж бесит.
— Вот это привет, — усмехнулся Чуя, поймав его одной рукой, — Куда ты так торопишься?
— На ебаную проверочную. Опять, — Дазай прищурился, смотря на него вблизи. Последние события оставляли за собой кучу вопросов, — Неважно, в общем. Пройдемся?
— Да, пошли, — Чуя кинул рюкзак куда-то вниз, к ржавой батарее, и прибился под бок, все еще не понимая такой щедрости.
Дазай широко зевнул. На уголках глаз выкатились мелкие слезинки, заставляя проморгаться. Он зашёл за угол, к столовой, и остановился у подоконника.
— Ты кого-то обрюхатил что ли?
— Как у тебя язык такое говорить поворачивается? — недовольно, даже с угрозой замечает Чуя, спрятав руки в карманы тонких штанов, — Во-первых, не обрюхатил, а завел ребёнка.
Дазай ошалел. Но прежде чем он окончательно охренеет от этой жизни, Чуя закатывает глаза.
— Во-вторых, нет, у меня нет детей.
— Не ври. Я вчера слышал этих отпрысков у тебя под окном, — выпаливает Дазай, не следя за своими словами. Совершенно. Отчего оказывается схвачен за челюсть.
— Контролируй свой дряной язык, — Чуя разжал его челюсти и положил большой палец прямо на вышеупомянутую мышцу, слабо поглаживая, — Или я найду ему хорошее применение.
У Дазая бабочки не в животе, блять, а по всему телу. Врезаются в кости, мечутся, летают, как угорелые. Его глаза широко раскрыты, а в них — в них целая палитра. Удивление, недоумение, смущение, ахуй и... Заинтересованность? До чего тупо. Осаму хватает его за руку, резко отдёргивает от себя и тут же отворачивается. Бурчит тихо совсем.
— ... Детей.
— Я один расту, — Чуя угрюмо уставился в стену перед собой. Явно не от эмоций, а от хамства недавнего, — Отец в другом городе где-то, деньги присылает. Матери нет. А я с тремя братьями и сестрой. Младшими.
— Воу, — только и тянет Осаму, совершенно не понимая, как ему реагировать. Он взглянул на зелёный сад за окном, в котором еще плескались отблески золотистых лучей. Слишком ярко для этого мира. Для него. Чуя замечает задумчивый взгляд и спешит закрыть тему.
— Тебя это ничуть не удивило. Почему?
Дазай молчит, еле кивает головой, покидает постойку смирно у окна и бредет в столовую, оставив Чую позади. Тот без удивления смотрит вслед. Расчетливый холод в его голубых небесах и тихая мысль — "Мы с этим парнем не сблизимся."
***
Три дня. Ада для Дазая, нервов для Чуи.
Отец решил уйти в запой и прихватить с собой Осаму — длинными когтями утащить, от свободы оторвать. Каждое утро тот заклеивал раны у ровного носа, пытался замазывать следы от рук на шее тональником под кряхтение матери: "Ты гей, что ли?". Господи, причем здесь это? А мать только жмет глаза от недосыпа, раздражённо цокает, собираясь на работу.
Дазай хочет прогулять школу. Хочет, честно. Но стоит оставить его наедине, как все мысли сплетутся в больнючий узел, перерастающий в мигрень. Лучше уж слушать монотонный и противный голос, смотря куда-то вбок. В такие моменты на него бросал взгляды Чуя. Ничего не спрашивал, даже не показывал своего интереса — про малейшем движении шатена отворачивал голову. Вот ещё чего, не хватало ему беспокоиться за гопника этого треклятого.
Когда часы переваливают за девять вечера, Чуя находит его под фонарями, на дороге, недавно улитой дождем. Он останавливается рядом, замечая в худой руке бутылку пива.
— За что пьем? — с рваной улыбкой
подходит ближе, приподнимая брови от удивления. Да Осаму сейчас от бомжа не отличить.
— За... За прекрасных родителей! — с нахальной рожей вскрикивает он, невольно становясь автором эксперимента Как-Выбесить-Чую-Накахару-за-секунду.
Лицо у рыжего меняется, мрачнеет. Уже он смотрит с презрением. Осаму так этого не хватало — он улыбается шире, покачивается на заднице.
— Узнал обо мне и... И решил постебаться? Сильно, Дазай, — Чуя схватил его за воротник смятой рубашки, которую будто обмочили в кофе и таскали месяц, не снимая, — Ты не человек, ты скотина!
— Не думал, что это так разозлит тебя, Чуя, — противно мягким голосом шепчет Дазай.
— Да ты ж наверняка с серебряной ложкой в жопе, а?! — Чуя держит за грудки двумя руками, крича в самые губы, — Наверняка мамка каждое утро делает завтрак, а папка ту самую жопу подтирает, а?! Ты ничего не знаешь о том, что МНЕ пришлось пережить!
— Закончил?
В Осаму не дергается ничего. Вразумить его — пустая трата времени, особенно если он сам сейчас — потерявшийся клубок отчаяния. Чуя морщится, смотрит на синяки, решившие лечь прямо на белоснежные ключицы, выточенные, словно на заказ.
— Кто тебя так? В школе напоролся на кого-то?
— ... Да, — убито, но с легкой улыбкой отвечает Дазай. И от улыбки этой мышцы в скулах сводит.
— Что сделал? Или он первый? — Чуя пытается развернуть его к себе, но все попытки остаются посланы в никуда упрямством шатена.
— Я сам разберусь. Не хватало еще, чтобы за меня парень заступался, — с ядом в голосе бросил Осаму, — Что люди подумают?
— А тебя это так волнует?
— А кого не волнует, Чуя? — с нервными смешками Дазай сам поворачивается к нему, — Мы живем в обществе, мать его, где каждый имеет свое место! Мое... Мое пропало.
— Эй, ты уже в стельку, — Чуя вдруг выдает неожиданное. Хватает Осаму за ноги и закидывает на плечо, чувствуя приятную тяжесть.
— Поставь! Куда ты?! — мгновенно взвизгивает Осаму. Кажется, даже трезвет на какое-то время.
Post #4162
865
- 🕊 16
- ⚡ 5