В кино он пришёл почти случайно, был самоучкой (буквально заучивал чужие фильмы наизусть и анализировал их, чтобы понять, как они сделаны), потом начал писать сценарии, потом был ассистентом режиссёра, и, наконец, в 32 года получил возможность за три копейки снять «Пышку» по Мопассану. Её разругал Илья Эренбург, считавшийся великим специалистом по Франции («Да тут всё неверно. И едят не так, сидят не так, моются не так. Французы не очень-то любят мыться, (...) не станет француз-виноторговец мыться в тазу до пояса. И вообще постарается мыться как можно реже. И всё так у вас...») Через пару лет Ромм рассказал об этом Максиму Горькому, - и тот заявил: «Передайте Эренбургу, что он судит о Франции по богеме. Ибо сам принадлежит к богеме. Богема действительно нечистоплотна. Во всех странах мира. Что же до французов, то они хорошо моются, пока ухаживают за женщинами. А ухаживают они до шестидесяти лет. Ну, а к этому времени они привыкают мыться. Так и моются до самой смерти». Разговор этот происходил в присутствии лауреата Нобелевской премии Ромена Роллана, которому «Пышка» очень понравилась: «Вы знаете, я особенно высоко оценил глубокое знание вами Франции. Редко кто знает, что Руан знаменит утками, а вот когда я увидел, что во дворе гостиницы ходят именно утки, а не куры, я понял, что вы действительно знаток». (На самом деле уток для съёмок взяли с подсобного хозяйства «Мосфильма» - просто нужна была живность в кадре, а кроме уток, там ничего не было).

Потом была картина «Тринадцать», советский «истерн», снятый по заказу Сталина, которому очень понравился «Потерянный патруль» Джона Форда, - он решил, что необходим советский ремейк. Съёмки проходили в пустыне Каракум под Ашхабадом и обернулись чистым ужасом. Термометр показывал +71. Плёнка плавилась от жары. Мелкий песок забивался в аппаратуру, и не только в камеры (он дополнительно царапал плёнку), а даже в часы: пришлось в итоге сделать солнечные и определять время по ним. «Один из актеров сошёл с ума. Он заболел пустынным помешательством (кафар) — его пришлось отправить в Москву. Он выздоровел, как только увидел первый лес из окна вагона». Все поголовно болели дизентерией, к ней привыкли, она считалась нормальным состоянием человека. «Мухи чёрной гудящей стеной висели в воздухе столовой», пока не подул афганец, изнуряющий ураганный жаркий ветер, - «через час после начала афганца все мухи высохли, подохли и покрыли пол ковром толщиной в 2–3 сантиметра».

Когда вернулись в Москву, оказалось, что в отснятом материале очень много брака, а главное - на экране полностью отсутствует ощущение жары. «Кадры, снятые при температуре, которую хорошая хозяйка считает достаточной, чтобы пирог испёкся за полчаса, выглядели очаровательно свежими. Пришлось насыпать в павильоне вагон песка и доснимать крупные планы».

Другого рода мучения ждали Ромма на «Ленине в Октябре». В мае 1937 года ему поручили снять картину к 7 ноября, к 20-летней годовщине революции. Сценарий при этом был посредственным, его надо было переписывать. «Выходило, что на всю постановку огромной, монументальной, ответственнейшей картины, на всю работу с актёром, который впервые будет играть Ленина, — остается всего лишь половина августа, сентябрь и октябрь» (и это, заметим, при тогдашней весьма несовершенной технике; тогда на съёмки картины, по словам Ромма, обычно уходило от года до двух).

«На протяжении двух месяцев, весь сентябрь и октябрь, я не спал вообще. Ну, может быть, мне удавалось спать несколько часов в воскресенье, иногда два-три часа. Жил я на кофеине. Тогда был только что найден орех «кола»; я сжирал не только шоколад кола, но через шоколадную фабрику доставали мне просто этот орех «кола» в виде порошка. Я всё время принимал всевозможные допинги, потому что засыпал на ходу». Чудом съёмки удалось завершить в срок, премьера состоялась в Большом театре в присутствии Сталина и всего советского руководства - и чуть не стала катастрофой. «Открылся занавес, экран маленький, на огромном расстоянии. Изображение мутно-голубое, ну, еле видно, что там на экране. И звука никакого, ну просто никакого».
⬇️⬇️⬇️⬇️⬇️⬇️⬇️⬇️⬇️