​​«- А вас не смущает, Пабст, что мир рушится, а мы снимаем такое кино? Такое...высокохудожественное?
- Вы так говорите, будто это что-то плохое.
- Скорее, странное.
- Времена странны. Искусство всегда не к месту. Всегда невостребовано в момент возникновения. А потом оказывается, что оно и было единственно важным»

Георг Вильгельм Пабст – австрийский кинорежиссёр, раскрывший драматический потенциал Греты Гарбо и Луизы Брукс, создатель первой экранизации «Трёхгрошовой оперы», а теперь ещё и герой нового романа Даниэля Кельмана «Светотень». Согласно сюжету романа в 1939 году Пабст вместе с женой и сыном сел на пароход из США, куда он перебрался после прихода к власти нацистов, во Францию, где должен был приступить к работе над новым фильмом, а к концу дороги узнал, что «кина не будет»: продюсеры отказались от финансирования проекта. Перед обратной дорогой в Голливуд режиссёр решил проведать престарелую мать, страдающую от деменции, а увидев, что ухаживающий за ней и её особняком хаусмайстер только и делает, что зигует, попытался незаметно слинять вместе со старушкой. Но тут Германия вторглась в Польшу, и границы закрылись. Оставшись в Третьем рейхе, Пабст воротил нос от эсэсовцев, снимал высокохудожественные аполитичные фильмы, считая, что он ни разу не пропагандист, вот только у Даниэля Кельмана оказалось совсем другое мнение на этот счёт.

Если ответ на вопрос «можно без политики?» всегда был довольно однозначным, то споры о том, можно ли оставаться хорошим человеком, если, так уж вышло, ты физически находишься на стороне зла, ведутся до сих пор. Творцы, как и любые другие люди, могут находиться в заложниках режима, и, конечно, хотят продолжать творить. Если ради этого нужно пойти на небольшие сделки с совестью – что ж, такова цена: малая кровь в обмен на продолжение разговора со своей аудиторией, а то и создание великого. Как будто бы не так уж и ужасно. В конце концов: разве не лучше, если деньги от государства получит кто-то вменяемый, ведь в противном случае они уйдут в карманы чиновников или на создание очередной пропагандистской муры для отчётности?

Выбрав своим героем именно максимально нейтрального Пабста, а не воспевавшую национал-социализм Лени Рифеншталь или бежавшего из Германии на следующий день после получения от Геббельса предложения возглавить киноиндустрию Фрица Ланга, Даниэль Кельман пытается показать ту позицию, в которой жило и живёт большинство. Пабст, снимавший в своих фильмах в качестве массовки узников концентрационных лагерей, когда всех актёров без имени угнали на фронт, в его романе не герой, но и не чудовище. Он уговаривает себя, что искусство вне политики, успокаивается тем, что снимает фильмы без свастик и гимнов, но всё время ловит себя на мысли, что и это, вообще-то, тоже позиция, и позиция весьма скользкая.

«Светотень» не претендует на звание биографии Пабста и совсем не хочет выполнять функции суда истории. Это остроумное художественное размышление о том, как устроен компромисс, где заканчивается оправдание и начинается соучастие. Кельман, ни разу не примерив белое пальто, написал увлекательную и язвительно точную прозу, в которой поделился с читателями своим мнением относительно того, что остаётся от искусства в момент разрушения мира, и может ли «высокохудожественное кино» спасти если не всех зрителей, то хотя бы того, кто его снимает.