И поверх всего этого появляется морализаторский слой. Чтобы быть более защищёнными в своей сомнительной деятельности, блогеры стараются представить контент как просветительский, дидактический. Там, где к фотографиям аутопсии добавляются подписи в духе "Хватит бухать!" (это цитата и я сознательно не даю ссылки на эти каналы), анонимный умерший превращается в безымянный объект осуждения и назидания. Его внутренности становятся плакатом, назидательно демонстрирующим, "как не надо было жить".

При этом с точки зрения знания такой "просветительский" контент ничего не добавляет к уже существующему корпусу сведений о вреде курения, алкоголя или ожирения: информация о том, что курение разрушает лёгкие, а хронический алкоголь – печень, и так присутствует в учебниках, клинических рекомендациях и публичных кампаниях. "Просвещение" здесь – это алиби, а не реальная эпистемическая функция. То, что производится на самом деле, – не новое знание, а зрелищное, натуралистическое обрамление давно известных банальностей за счёт мёртвого тела.

Интуиция, что здесь "что‑то радикально не так", не является современным изобретением. В античной оптике стыд (aidos) маркирует границу между тем, что может быть показано, и тем, что должно оставаться скрытым. В случае мёртвого стыд уже не может принадлежать ему самому: он переносится на того, кто делает его тело зрелищем, поводом для комментария и насмешки. В ветхозаветной формуле "Сокрытое принадлежит Господу, а открытое – нам и детям нашим" фиксируется ещё более жёсткое разделение: существует область сокрытого, которая принципиально не должна становиться объектом человеческого показа и обсуждения. Выворачивание наружу того, о чём "никто никогда не должен узнать" – внутренних органов конкретного человека, обстоятельств его смерти, его слабостей – выглядит как вторжение именно в эту область.
Немота приватного здесь служит критерием тяжести его насильственного раскрытия: чем более немой была эта зона, тем более радикальным оказывается акт её превращения в зрелище. Немота – не метафора, а онтологический признак: приватное существует ровно до тех пор, пока оно не высказано и не показано. Это же качество делает приватное крайне сложно защищаемым в суде: как только тайна нарушена, она перестаёт быть тайной и превращается в информацию, с которой право умеет работать. Суды оказываются вынуждены иметь дело не с нарушенным приватным как таковым, а с его последствиями – тем, как были получены и раскрыты сведения, каков вред живым. Немота приватного делает насилие над ним одновременно максимально глубоким и максимально плохо артикулируемым юридически.

На уровне социального контроля обычно действует ещё один механизм: радикальные формы нарушения границ – откровенный расизм, открытая апология насилия – санкционируются через отказ от общения и публичной солидарности, изоляции. Даже те, кто внутренне разделяет крайние взгляды, предпочитают о них не говорить. Блогинговая среда радикально меняет это устройство: она позволяет без всякого стыда смотреть на то, что выставлено на потребу, оставаясь практически невидимым, неузнанным, неосуждённым. А если и возникает риск быть осуждённым просмотром подобного контента, всегда можно прикрыться просветительской маской: "я же просто интересуюсь медициной", "где‑то же нужно узнать, что курение вредно, не так ли?". Так анонимность и псевдопросвещение вместе создают комфортную нишу для участия в радикальном нарушении приватного без принятия на себя стыда и ответственности. Продолжение / Начало