«Наш мир живет по животным принципам».
Мир живет отдельно от нас, с нами или мы в нём? Мир обладает отдельной субъектностью? В таком случае «животные принципы» — продукт мира, человека или автономная сущность? У нас достаточно оснований опровергать всеобщность «животных» принципов, так как границы животного и не-животного — дискуссионная ветвь философской антропологии. Мы можем оперировать уникальностью языка человека, который смело может его выписывать из «животных принципов», по крайней мере частично.
«Она держится на насилии: внутривидовая борьба, борьба между видами, поедание одних другими и т.д. И в итоге всё это оборачивается страданием, причём страдают обе стороны: и тот, кому причиняют боль, и тот, кто её причиняет, поскольку сама логика насилия делает его пленником».
Боль и удовольствие — вещи неразделимые, существующие на одной оси координат с разными знаками. Нельзя напрямую связывать боль с насилием. Насилие — несогласованное принуждение (мы берем только категорический вариант несогласованного насилия, ибо именно оно предполагается наихудшим; оперировать согласованным насилием в этом контексте не представляется важным), которое может привести к координатам боли/страданий с огромным количеством промежуточных значений, из-за которых строгий статус боли или страдания невозможен. И это мы ещё не обращались к биохимии. Я хочу сказать, что насилие, боль и страдания — такие же сложные сущности, как бесконечный ряд чисел, из которых вычленять что-то единое и маркировать его — неправильно.
Теперь к главному.
Страдание — претенциозное слово, в котором коннотативное целиком поглощает и замещает собой денотативное. Что есть страдание? Неудовлетворенные ожидания. Боль не обязательно влечет за собой страдание, насилие не обязательно влечет за собой страдание, унижение не обязательно…, смерть не обязательно…, и т.д. Нет ни одной вещи, которая обязательно влекла бы за собой страдание. Страдание — уникальная способность, рожденная языком. «Ожидание» продуцируется формально/неформально логическими операциями каузации. Ожидаю — значит считаю и раскладываю. Из этого следует, что страдание — не условие мира (со статусом и субъектностью которого мы не определились), но способность языка. В том числе боль (четкие границы которой мы так же не имеем способности определить, как и локализовать) не является обязательным следствием страдания. Все последующие абзацы рассматриваемого нами текста будут ещё сильнее спотыкаться о предложенные нами скептические тезисы.
Главная же ошибка анализируемого текста кроется в грубом антропоморфизме при решении фундаментальных онтологических вопросов. Автор берет сугубо человеческие морально-этические категории и искусственно «натягивает» их на биологические, индифферентные процессы. Биосфера не держится на «насилии» или «жестокости», так как эти концепты применимы лишь к существам, обладающим свободой воли и дискурсом. Лев, разрывающий лань (или поедание одних другими), не совершает акта «насилия» — он совершает акт питания, точно так же, как гравитация не совершает насилия над падающим камнем. Автор путает физиологическую ноцицептивную боль (сигнальную систему организма) с экзистенциальным страданием, проецируя человеческие неврозы на окружающую среду. Выводить из этого ложного ужаса дихотомию «жестокий мир / этически чистый Бог» — значит строить онтологию и теологию на фундаменте банальной лингвистической иллюзии.