На вопрос отвечает наш постоянный телезритель из города Павия, Нино Ф.:


Мною руководила мысль о том, что тревога пациентки уменьшится при обращении к ее бессознательным фантазиям, которые осмыслялись мною как нечто, полностью «принадлежавшее» ей и совершенно не зависящее от момента отношений — как бы записанное на пленку, принадлежавшую только пациентке, вынесением которых вовне являлся перенос: моей целью была фантазия о жизни плода и соответ­ствующая ей фантазия о первичной сцене.
Сейчас мне это видится лишь как увеличение у пациентки дальнейшей тревоги и чувства непонимания.
Уже моя первая интерпретация вызывает чувство преследования, и первый ответ пациентки в точности описывает, как она восприняла мою формально правильную, но грубую и разочаровывающую интервенцию.
Вторая интерпретация тоже вызывает у пациентки лишь ненависть, эротизацию насилия... И таким образом протекает весь остаток сеанса, вплоть до ее ощущения себя непризнанной и не существующей, причем не в силу действия идентификаций слияния, но просто потому, что все, что она говорила, не находило адекватного ответа ни в один из моментов сеанса.
Я давно спрашиваю себя, почему же все-таки подобные сеансы могут нести в себе терапевтический потенциал. Думаю, потому, что происходит хотя и экранированное теорией — или плохим использованием теории — поглощение аналитиком β-элементов пациента и включение их в рассказ, в нарратив. Даже если аналитик заранее простраивает этот нарратив (так как находит в нем то, что умеет искать, — как же мы все-таки далеки от того, что Бион в работе «Внимание и интерпретация» назвал негативной способностью!). Тем не менее, это придает образную форму чему-то, исходящему от пациента (и тому, что аналитик предполагает о пациенте). По крайней мере, проективные идентификации пациента за пределами написанного текста находят кого-то, кто — хотя бы частично — пытается их альфабетизировать.

#Ферро