Редактороское

«Доктор, о чем вы думаете?» — пронзительные глаза Вивианы впиваются в мои, словно она читает меня насквозь. Затем она снова отворачивается, ложится на кушетку и смотрит в небо за окном.

«Только не надо, как обычно, отмалчиваться. Хоть раз наплюйте на свои теории и ответьте. Вы уже пятнадцать минут витаете в своих мыслях. Надеюсь, они хотя бы интересные.».

Пятнадцать лет назад я бы чувствовал вину за то, что отвлекся. Впрочем, пятнадцать лет назад я чувствовал вину почти за все. Когда слишком долго молчал и мне казалось, что этим я не помогаю своим пациентам. Когда, наоборот, открывал рот слишком рано и говорил не то. И в моменты, как сегодня, когда мои мысли улетали куда-то далеко.
Сейчас, благодаря опыту, я больше доверяю мыслям, которые возникают у меня спонтанно во время сессии. Свободные ассоциации имеют значение: они не случайны, они связаны с нами обоими, с нашими отношениями.
Вивиану бросили, когда ей было всего несколько месяцев, и даже любовь приемной семьи не смогла до конца излечить чувство собственной ничтожности, переполняющее эту бледную девушку с почти прозрачной кожей. Длинные темные волосы вдоль худого вытянутого лица, высокие скулы и восточный разрез глаз напоминают о ее азиатских корнях.

В неизменно черной одежде она кажется призраком, не вполне человеком. Она не любит в себе ничего: ни имя, которое ей дали, когда она приехала в Италию, ни костлявое тело, ни свою жизнь. Кажется, изначальное отвержение со стороны ее биологической матери оставило на ней зримый след — как клеймо на коже, которую еще несколько лет назад она ранила глубокими порезами на тонких руках и бедрах. Лезвием она словно вырезала на теле маленькие рты, кричащие о ее боли. Я обрел новую жизнь благодаря семье из пятнадцатого корпуса, а она?
«Вивиана, возможно, мои недавние мысли — как еще одна семья, которую я с вами не разделяю, а оставляю себе. А у вас есть только я, и вы почувствовали себя брошенной», — говорю, сам удивляясь своему спокойствию.

«Эта стерва, моя мать, интересно, что для нее было важнее, чем заботиться о своей дочери? Готова поспорить, она кололась или трахалась». Выплюнув эту фразу, девушка разражается слезами. Она плачет от ярости, несколько раз бьет кулаками по кушетке. «Сука!» — кричит она. Вивиана выплескивает всю злость, копившуюся годами, выкрикивает свою боль матери, которой больше нет рядом, которая затерялась где-то на другом конце света.

Я чувствую себя крошечным. Не могу найти себе места в кресле, оно будто набито мелкими булавками.
Мгновения кажутся растянутыми, но вскоре рыдания, вызванные отчаянием, сменяются горечью. Все еще лежа на кушетке, Вивиана поворачивается набок и вытирает мокрое лицо рукавом своего мешковатого свитера грубой вязки, который скрывает ее хрупкую фигуру. Она молчит, глядя на большую волну, изображенную на японской гравюре, что висит перед ней. Минуты проходят, а я представляю себе, как буря внутри нее постепенно стихает, словно волны успокаиваются после шторма.
«Знаю, доктор, эта женщина, которую я даже никогда не видела, сломала мне жизнь», — прошептала Вивиана, прежде чем подняться и протянуть мне почти невесомую руку для прощания.
Я закрываю дверь с тяжелым вздохом и размышляю над ее вопросом, который застал меня врасплох всего несколько минут назад: «Доктор, о чем вы думаете?»