Отцеубийство подразумевает восстание против родительского авторитета и родительских претензий на авторство ребенка. Этот бунт предполагает не церемониальную передачу эстафеты от одного поколения к другому, а убийство, в котором разрывается священная связь. Разрыв ребенком священной связи с родителями представляет собой не испуганную реакцию на угрозу телесного увечья (кастрации), а страстное утверждение «активного стремления к освобождению» (Loewald, 1979, p. 389) от родителей.
В эдиповой битве обязательно требуются «настоящие противники» (Loewald, 1979, p. 389). Относительное отсутствие подлинного родительского авторитета оставляет ребенку слишком мало для присвоения. Более того, когда родительский авторитет не установлен, фантазиям ребенка не хватает «тормозов» (Winnicott, 1945, p. 153), т. е. надежного знания, что его фантазиям не будет позволено разыграться в реальности. Когда родительский авторитет не обеспечивает «тормоза» для фантазии, воображаемое убийство тех, кого человек любит и от кого зависит, будет слишком страшным, чтобы его вынести. При таких патологических обстоятельствах ребенок, пытаясь защитить себя от опасности реального убийства родителей, вытесняет («хоронит заживо») свои убийственные импульсы и усиливает это вытеснение, принимая суровую карательную позицию по отношению к этим чувствам. В здоровом состоянии, как это ни парадоксально, ощущаемое присутствие родительского авторитета позволяет ребенку безопасно убить своих родителей психически (фантазия, которую не нужно подвергать вытеснению). Эдипово отцеубийство не требует вытеснения, потому что это в конечном итоге акт любви, «страстное присвоение того, что переживается как любимое и достойное восхищения в родителях» (Loewald, 1979, p. 396). В некотором смысле, воображаемая смерть своих эдиповых родителей является «сопутствующим ущербом» в борьбе ребенка за независимость и индивидуализацию. Убийство родителей не является самоцелью.
#ТомасОгден