Женя Веретельников

Я любила неровню – дышала неровно
К человеку, чей немолодой макинтош
И дыряв, и замызган, но светится, словно
Жизнь, которая – дар, как ее ни корежь.

Я любила неровню. Я знала о риске.
Но влекла, как медведицу – мед, кабала.
Я писала во сне по четыре записки
И к почтовому ящику ощупью шла.

Эти письма бежали гурьбой, догоняли
Адресата, врывались в его перекур –
И ответ возвращался по диагонали:
– Испарись, нежеланная! Чур меня, чур.

Испарялась. Но в виде дождя или града
Выпадала обратно с небесных высот.
...И зачинщик ненастья, свистя виновато,
Не любил, но казалось – полюбит вот-вот.


Татьяна Александровна Бек.

Здесь прошëлся загадки таинственный ноготь.
– Поздно, высплюсь, чем свет перечту и пойму.
А пока не разбудят, любимую трогать
Так, как мне, не дано никому.

Как я трогал тебя! Даже губ моих медью
Трогал так, как трагедией трогают зал.
Поцелуй был как лето. Он медлил и медлил,
Лишь потом разражалась гроза.

Пил, как птицы. Тянул до потери сознанья.
Звезды долго горлом текут в пищевод,
Соловьи же заводят глаза с содроганьем,
Осушая по капле ночной небосвод.

Борис Леонидович Пастернак.

Ни сика, ни бура, ни сочинская пуля —
иная, лучшая мне грезилась игра
средь пляжной немочи короткого июля.
Эй, Клязьма, оглянись, поворотись, Пахра!

Исчадье трепетное пекла пубертата
ничком на толпами истоптанной траве
уже навряд ли я, кто здесь лежал когда-то
с либидо и обидой в голове.

Твердил внеклассное, не заданное на дом,
мечтал и поутру, и отходя ко сну
вертеть туда-сюда — то передом, то задом
одну красавицу, красавицу одну.

Вот, думал, вырасту, заделаюсь поэтом —
мерзавцем форменным в цилиндре и плаще,
вздохну о кисло-сладком лете этом,
хлебну того-сего — и вообще.

Потом дрались в кустах, ещё пускали змея,
и реки детские катились на авось.
Но, знать, меж дачных баб, урча, слонялась фея —
ты не поверишь: всё сбылось.

Сергей Маркович Гандлевский.

Будет все. Охлажденная долгим трудом,
Устареет досада на бестолочь жизни,
Прожитой впопыхах и взахлеб. Будет дом
Под сосновым холмом на Оке или Жиздре.
Будут клин журавлиный на юг острием,
Толчея снегопада в движении Броуна,
И окрестная прелесть в сознанье моем
Накануне разлуки предстанет утроена.
Будет майская полночь. Осока и плес.
Ненароком задетая ветка остудит
Лоб жасмином. Забудется вкус черных слез.
Будет все. Одного утешенья не будет,
Оправданья. Наступит минута, когда
Возникает вопрос, что до времени дремлет:
Пробил час уходить насовсем, но куда?
Инородная музыка волосы треплет.
А вошедшая в обыкновение ложь
Ремесла потягается разве что с астмой
Духотою. Тогда ты без стука войдешь
В пятистенок ночлега последнего:
«Здравствуй.
Узнаю тебя. Легкая воля твоя
Уводила меня, словно длань кукловода,
Из пределов сумятицы здешней в края
Тишины. Но сегодня пора на свободу.
Я любил тебя. Легкою волей твоей
На тетрадных листах, озаренных неярко,
Тарабарщина варварской жизни моей
Обрела простоту регулярного парка.
Под отрывистым ливнем лоснится скамья.
В мокрой зелени тополя тенькают птахи.
Что ж ты плачешь, веселая муза моя,
Длинноногая девочка в грубой рубахе!
Не сжимай мое сердце в горсти и прости
За оскомину долгую дружбы короткой.
Держит раковина океан взаперти,
Но пространству тесна черепная коробка!»
1980 г.

Сергей Маркович Гандлевский.

Это было только метро кольцо,
это «о» сквозное польстит кольцу,
это было близко твоё лицо
к моему в темноте лицу.

Это был какой-то неровный стык.
Это был какой-то дуги изгиб.
Свет погас в вагоне — и я постиг —
свет опять зажёгся — что я погиб.

Я погибель в щёку поцеловал,
я хотел и в губы, но свет зажгли,
как пересчитали по головам
и одну пропащую не нашли.

И меня носило, что твой листок,
насыпало полные горсти лет,
я бросал картинно лета в поток,
как окурки фирменных сигарет.

Я не знал всей правды, сто тысяч правд
я слыхал, но что им до правды всей...
И не видел Бога. Как космонавт.
Только говорил с Ним. Как Моисей.

Нет на белом свете букета роз
ничего прекрасней и нет пошлей.
По другим подсчётам — родных берёз
и сиротской влаги в глазах полей.

«Ты содержишь градус, но ты — духи,
утирает Правда рабочий рот. —
Если пригодились твои стихи,
не жалей, что как-то наоборот...»


Денис Геннадиевич Новиков.

А ещё есть пять стихотворений, которые я читал ежедневно на протяжении этих двух месяцев. Хочется оставить их тут для себя:

Почти два месяца лета я сдавал экзамены. Сегодня я поступил на бюджет в Московский литературный институт. Всё не зря...
Это наша общая победа:
Ничего не было бы без Данила Александровича Кобыляцкого (вот вы не знаете, а он трижды победитель Белгородского слэма!) моего первого поэтического учителя, который в мои 14 лет сделал для меня первый экскурс по литературной жизни, первый увидел во мне некие предрасположенности.
Ничего не было бы без Андрея Сергеевича Войнова, который в том же году поверил в меня и позвал в ТО "Собака". Почти все важные мне люди появились благодаря его деятельности. Именно из-за него меня где-то кто-то знает. Во многом из-за него меня теперь где-то кто-то ценит и ждёт.
Ничего не было бы без Вани Симака, который буквально заставил меня пробовать поступить в Москву.
Ничего не было бы без Сони Гриценко, которая сопровождала меня на каждом этапе поступления в лит.
Ничего не было бы без Бориса Кутенкова, который делился тонной полезного материала за спасибо (пусть и за большое спасибо).
Ничего не было бы без визита в Санкт-Петербург к Кате Сильванович. Хоть в Питере я был уставшим и скучным (прости, Катя!), но осознаю, как же эта разгрузка была нужна тогда и как же она повлияла на конечный результат.
Ничего не было бы без всех остальных моих друзей, которые последние несколько лет переживали за моё состояние, мои действия и решения.
В конце концов, вообще ничего не было бы без моих родителей.
Я никогда не смогу выразить этим людям всю ту благодарность, которую они заслужили, но отдельной радостью для меня является то, что я могу написать этот длинный пост.
Всех люблю.

Повзрослел.

Channel name was changed to «Женя Веретельников»

Channel photo updated

Сегодня мне 18 лет. Теперь официально молодёжь.

Алексей Валентинович Ильичëв