Она оттачивала свои манеры до безукоризненности, стремилась к высочайшим оценкам на каждом курсе в Хогвартсе, развивала выдающиеся магические способности, которые поражали даже профессоров, и проявляла слепую, фанатичную преданность сложным и порой жестоким традициям рода Блэков. Всё это — каждое усилие, каждая жертва — было направлено на одну-единственную цель: заслужить хотя бы одно одобрительное слово, один тёплый взгляд от своего отца, Сигнуса Блэка.
Но сколько бы она ни старалась, с какой бы силой ни рвалась вперёд, Сигнус Блэк оставался подобен неприступной скале. Он словно не замечал её усилий, её триумфов. Для него успехи дочери были чем-то разумеющимся, будничным, ожидаемым, не требующим никакой похвалы. Он никогда не говорил, что гордится ею, и никогда не смотрел на неё с тем теплом, с той нежностью или даже простым отеческим одобрением, которого Беллатриса так отчаянно жаждала, словно воздух. Это равнодушие было для неё куда больнее открытой неприязни.
Она убеждала себя снова и снова, что нужно стать ещё лучше. Ещё сильнее, ещё изящнее, ещё беспощаднее в своей преданности. Ещё достойнее. Эта мантра жгла её изнутри, подталкивая к новым свершениям. Но однажды вечером, когда гнетущее чувство непризнания стало совсем невыносимым, она решилась задать вопрос, который, как заноза, сидел в её сердце и не давал ей покоя:
— Отец… ты когда-нибудь хотел стать Пожирателем Смерти? — её голос прозвучал удивительно тихо, почти робко, чего Беллатриса сама от себя не ожидала.
Сигнус, погружённый в толстые страницы старинной книги, даже не поднял головы. Свет лампы отбрасывал на его лицо резкие тени, делая его черты ещё более суровыми.
— Нет, — произнёс он без малейшего колебания, не отрываясь от чтения. — Я уже в том возрасте, когда подобные вещи не интересуют меня. Да и незачем мне это. Моя роль — поддерживать чистоту крови и силу рода другими методами.
Беллатриса на мгновение замолчала, пытаясь собрать мысли, которые метались в её голове, словно пойманные птицы. Она должна была задать следующий вопрос, самый важный.
— А если бы у тебя был сын… — начала она, с трудом выдавливая слова, — и он стал Пожирателем Смерти, ты бы гордился им?
Отец наконец оторвал взгляд от книги. Его глаза, точные копии её собственных, холодные и тёмные, посмотрели на Беллатрису. В них не было ни тепла, ни участия, ни даже любопытства.
— Конечно, гордился бы, — ответил он совершенно ровным тоном. — Но у меня нет сыновей.
Слова прозвучали сухо и буднично, как обычная констатация факта. Словно он говорил о погоде или о чём-то совершенно незначительном. Но для Беллатрисы они стали не просто ударом — они стали разрушительным землетрясением, которое обрушило все её тщательно выстроенные миры. В одночасье она осознала оглушительную, ужасающую правду: дело вовсе не в её достижениях, не в её таланте, не в её слепой преданности или даже в чистоте её крови. Все её старания, все её жертвы были бессмысленны. Она просто родилась «не тем» ребёнком. Девочкой, а не мальчиком. Дочерью, а не сыном.
— А теперь иди, — холодно бросил Сигнус, его голос вновь наполнился прежней отстранённостью, и он вернулся к своей книге. — Мне некогда тратить время на глупые разговоры.
Беллатриса вышла из кабинета. Её движения были медленными, почти роботизированными. Ни слёз, ни истерики — на них просто не осталось сил. Только звенящая, давящая пустота внутри, словно из неё вытянули всю жизнь, оставив лишь оболочку. В тот вечер, в этой звенящей тишине собственной души, она окончательно решила: она найдёт того, кто увидит её истинную силу, её дикую, необузданную мощь. Того, кто оценит её такой, какая она есть, или какой она сможет стать. И она пойдёт на всё, чтобы заслужить их признание.
Этим человеком, к которому Беллатриса обратилась с горящим в душе пламенем решимости, стал Рудольфус Лестрейндж. Он был не просто одним из последователей — он давно и безоговорочно служил Тёмному Лорду, пользуясь его абсолютным доверием и занимая видное место среди приближённых. Его имя было шепотом, означавшим силу и беспощадность. Выслушав пылкую, но сдержанную речь девушки, Лестрейндж не спешил с ответом. Он долго молчал, его проницательные глаза безжалостно изучали её лицо, словно пытаясь проникнуть сквозь маску Блэков и выявить истинные мотивы, скрывающиеся за решимостью. Каждая секунда этого молчания казалась Беллатрисе вечностью, но она не дрогнула.
— Ты действительно этого хочешь? — наконец спросил он, его голос был низким и серьёзным, лишённым всяких эмоций, но наполненным скрытой угрозой. Он не сомневался в её желании, а в её готовности принять последствия.
— Больше всего на свете, — ответила Беллатриса, и в её голосе не было и тени колебания, лишь чистая, неистовая уверенность.
Лестрейндж кивнул, словно удовлетворённый ответом.
— Это путь, с которого не возвращаются, — предупредил он, его слова были холодны, как дыхание зимнего ветра. — Однажды ступив на него, ты навсегда изменишься.
— Я не собираюсь возвращаться, — отрезала Беллатриса, её тон был твёрд, как сталь, её глаза горели тёмным огнём. Для неё это было не предупреждением, а подтверждением правильности её выбора.
Через несколько дней, которые казались Беллатрисе бесконечными, Лестрейндж привёл её туда, куда мечтали попасть лишь избранные, куда допускались лишь те, кто доказал свою абсолютную преданность. Это был большой, полутёмный зал, скрытый от посторонних глаз и, казалось, от самого света. В нём царила такая глубокая, могильная тишина, что она звенела в ушах, почти физически ощутимая. Воздух был тяжёлым, густым, пропитанным концентрированной тёмной магией, которая, казалось, физически давила на плечи, заставляя дышать глубже и тяжелее. Вдоль стен стояли силуэты в чёрных мантиях, их лица скрывались в глубоких капюшонах, создавая зловещую, безмолвную стражу. Эти волшебники, словно тени, молча расступились, образуя проход, когда в помещение неторопливо вошёл Тёмный Лорд.
Беллатриса почувствовала, как сердце бешено забилось в груди, отдаваясь глухими ударами в висках, но она не позволила себе показать и тени страха. Её внешность оставалась невозмутимой, осанка — прямой и гордой. Том Реддл медленно, почти грациозно подошёл к ней. Он не произнёс ни единого слова, его присутствие говорило само за себя. Он лишь обошёл девушку кругом, его красные, змеиные глаза внимательно рассматривали её с головы до ног, словно пытаясь заглянуть глубже внешней оболочки, проникнуть в самую суть её души, в тайные уголки её амбиций и скрытых желаний.
Затем он резко остановился прямо перед ней. Холодные, неестественно длинные пальцы с силой впились в её подбородок, вынуждая Беллатрису поднять взгляд. Красные, змеиные глаза встретились с её тёмными, пылающими зрачками. В этом взгляде не было ни тени жалости, лишь холодная, расчётливая мощь и древняя, хищная мудрость. Любой другой опустил бы взгляд, не выдержав этого поистине дьявольского взора, но не Беллатриса. Она смотрела прямо на него — спокойно, упрямо, не позволяя себе даже моргнуть, показывая свою несгибаемую волю и вызов.
Несколько долгих секунд в зале царила мёртвая тишина, которую нарушало лишь оглушительное эхо её собственного пульса. Наконец, Реддл отпустил её, медленно отступив на шаг назад.
— Пока что ты слишком слаба, — произнёс он ледяным голосом, в котором слышался тонкий свист, — но огонь внутри тебя… я чую его издалека. Он горит ярко.
Беллатриса затаила дыхание. Эти слова, столь же жестокие, сколь и проницательные, стали для неё ошеломляющим откровением. Это было первое истинное признание в её жизни, первые слова, которые проникли в неё глубже, чем любые похвалы или осуждения. Он видел её. Он понимал.
Post #58
209