Все, что известно на данный момент, - это то, что произошел какой-то перелом. Скорее, это был комплекс причин: неурожаи, внутренний кризис, внешнее давление (к ахейцам, описанным у Гомера, наведались их родственники дорийцы, вспыхнул конфликт), война всех против всех, разрушение экономических связей - в результате миропорядок рухнул, огромные массы людей пришли в движение. И эти массы, среди которых были беженцы, воины, грабители, двинулись во все стороны. За этим сонмом племен и скрываются точно не идентифицированные «народы моря», хотя среди них вполне вероятно могли быть и древние греки.
Зная все это, попробуем сначала разобрать, что хотел показать Нолан, а затем - что получилось показать.
Судя по всему, замысел состоял в том, чтобы доказать тезис: одно нарушение всеобщего закона по принципу домино влечет катастрофу всей системы. Герои, нарушив «закон Зевса» в Трое, и стали теми «народами моря», которые в итоге разрушат их собственную цивилизацию, уничтожат их собственные города. Одиссей же, понимая все это, не может выйти из порожденной насилием системы насилия. Он знает, что бронзовый век обречен. Его изгнание - политическая смерть: привычная вселенная будет разрушена, останутся только песни, но, может быть, в будущем люди заживут иначе...
Что происходит в картине на самом деле?
В этом нам поможет ряд образов из самого фильма. Вспомним:
изумленные троянцы впервые видят трансгендера;
греки в доспехах гребут на арендованном у реконструкторов викингском драккаре;
прекрасная Елена, перегнувшись через Менелая, раскладывает Телемаху за проливы;
Агамемнон, тяжело дыша, снимает пластиковый шлем;
вампир Эдвард, одетый женихом, сияет бледным англосаксонским ликом;
Зендея, утираясь восемью миллионами долларов, рыдает над исповедью Одиссея;
Одиссей, обняв Пенелопу, отправляется на Заокраинный Запад.
Все это только на первый взгляд кажется эклектикой, вырванной из сотканного Ноланом кинополотна, мелочными придирками псевдоисторика и трансфоба. Правы те, кто говорит, что Нолан снял фильм о современности, а вернее, о современной ему западной цивилизации.
Действительно, с одной стороны, мы встречаем удивительный мультикультурализм и толерантность: люди любого цвета кожи, пола и гендера могут оказаться в экранизации поэмы. С другой стороны - поразительное в своей убежденности равнодушие ко всему подлинному. В этом мире может оказаться прилизанный англосакс, черный рэпер, даже китаец, но ни в коем случае не этнический грек.
В этой вселенной существует война, но это война, показанная по телевизору: красиво полыхает огонь, падает статуя Афины, но никто не насилует Кассандру у алтаря, никто не сбрасывает младенца, наследника Гектора, со стены, не вспарывает кишки престарелому Приаму. Мы встретим сильных женщин, феминистская оптика сияет наполненными праведностью линзами, но секса в этих засушливых краях нет: Одиссей не вступает в половые связи ни с Цирцеей, ни с Калипсо, ни даже с Пенелопой. Агамемнон шагает походкой темного лорда, но внутри, под пластиковой маской, нет лица, его не может быть у героя комикса.
Фильм постоянно подменяет реальность ее современной, удобной и безопасной имитацией. Комиксы, упрощения, выхолащивание во всем и, главное, в вопросах этики. Война - это плохо, заявляют нам, но звучит это как дежурная фраза, от тысячи произнесений превратившаяся в свою противоположность.
Она настолько затерлась, что ни Нолан, ни герои, ни зрители не замечают, что фильм утверждает противоположное: убивать можно, если постоянно заявлять о том, что убийство - это грех. Нужно только найти предлог, удобное обоснование: нечего есть в походе или неприятные женихи, не целовать же их в самом деле? Нравственная декларация больше неотличима от нравственности. Убийство - это очень плохо в общем, а частности уже бывают разные. Убивать в целом можно, если ты хороший, и тебе за это ничего не будет, в худшем случае уплывешь на корабле в мечту вместе с возлюбленной. Но иронично не то, что фильм оправдывает убийство, а то, что он делает это, продолжая считать себя фильмом об ужасе войны.
Что же в итоге?
