Иранский театральный проект «Карбон» привозил в Петербург «Гамлет. Хэппи энд» — спектакль по пьесе Али Хатами Нежада. Драматург работает над шекспировским триптихом — «Гамлет. Хэппи энд», «Король Лир. Флешбек и флешфорвард», «Макбет. Бэкстейдж». Английские слова, по-видимому, подчеркивают некий космополитизм Нежада — и сразу подсказывают конфликт, который он в своих пьесах стремится проблематизировать.

«Хэппи энд» начинается с того, что Гамлет приходит в ванную комнату и просит Сири включить ему Билли Айлиш. В Датском королевстве всё спокойно, сегодня — день свадьбы Гамлета и Офелии, мир, где они говорят и соприкасаются, ограничен ванной, всё прочее — звонки по громкой связи и разговоры с Сири. Гамлет знает, что продал отца и страну Фортинбрасу и дяде за возможность долгой и благополучной жизни с Офелией. Офелия спускается к завтраку, Офелия хочет принять ванну. Офелия в конце концов плачет, ей страшно, она ненавидит и любит того, за кого выходит сегодня замуж, и Гамлет на шампунях разыгрывает их свадьбу, и просит Сири включить видео с бракосочетания любых венценосных особ, и она включает свадебные клятвы Уильяма и Кейт. Розенкранц и Гильденстерн танцуют под Pink Floyd. Офелия умирает под прозрачно-алой накидкой.

Центральный гамлетовский вопрос меняется: это больше не «быть или не быть?» (Гамлет смывает его в унитаз), а «иметь или не иметь?», «обладать или не обладать?». Драматург объяснял на встрече, что, когда пытаются актуализировать «Гамлета», как правило, меняют лишь страну, декорации, время. Но не трогают глубинные фундаментальные основания, на которых стоит эта пьеса. Он же попытался с помощью фигуры Гамлета показать, перед каким выбором оказываемся все мы — наша личность vs. капитализм. На мой взгляд, Нежад рассказал всё это чуть проще, чем показал. Экзистенциальное отчаяние Гамлета и Офелии в его пьесе, их неспособность построить нормальную жизнь, их страхи, их трогательная, почти детская любовь — всё это выше, значительнее антикапитализма. Мы боимся не капитализма самого по себе, не отсутствия денег, не технологического доминирования вокруг нас; мы боимся, что где-то там, за покровами физики, геометрии, биологии Вселенная спрятала от нас что-то важное. Некую тайну мироздания, утраченную нами так давно и так основательно, что мы забыли и о самом существовании тайны. Лишь дыра внутри вечно подсказывает: есть та тайна, ищи ее, ищи. Как-то на исповеди я сказала священнику: я не знаю, что мне делать, я вижу мир как непреодолимую бездну мрака. И он внимательно посмотрел на меня и сказал: важно понимать, что так оно и есть.

И для меня новый гамлетовский вопрос, озвученный в этой пьесе, был иным. Лежа на полу роскошной ванной, в конвульсиях ужаса после смерти Офелии, осознавая, как низко он пал, Гамлет вдруг спросил:

Сири, ты можешь меня обнять?

В оглушительном одиночестве, наступившем после ее формального ответа, родился и умер новый Гамлет.

Режиссер сыпал названиями — я смотрел эту постановку на Бродвее, я был знаком со Стоппардом, мы ориентируемся на метод американского режиссера такого-то. Зрители говорили друг другу «это было так свежо, немыслимо», «это был лучший Гамлет, которого я смотрел». Всё ок, полагаю, всё нормально — и с иранским театром, и с Билли Айлиш, и с тем, что свадьба на шампунях сплошь брендированная, Офелия звонила своему психотерапевту, но следовало ещё позвонить модельеру, уточнить, когда привезут платье, пошитое модным домом специально для свадьбы принца Датского и его избранницы. Мы живем в мире, где все друг с другом связаны и общаются, где всё соединено, ретранслируемо, повторяемо. Мы постоянно на связи, в вечном контакте. Но Гамлет сталкивается с фундаментальной непроницаемостью бытия. Согласно заданным параметрам Сири, она не может никого обнять. Может позвонить кому-нибудь. А кому мы будем звонить, Гамлет?

«Все эти люди, принц, в конечном счете устали от душевных ваших мук».