На Яснополянской Школе критики почти каждый день мы обсуждаем любовь. КГ пересказывает нам открытие Ольги Седаковой по поводу «Прощальной оды» Бродского. Написанная в 1964 году после разрыва с М.Б., и, конечно, посвященная ей, она не была включена в «Новые стансы к Августе». КГ говорит, что Бродский скрыл оду, потому что она – исток, из которого холодная поэзия Бродского берет начало, его самое уязвимое место, поэзия вне его образа, сосредоточение боли, которую он пытался выписать.

Пусть же, жизнь обогнав, с нежностью песня тронет
смертный ее порог — с лаской, но столь же мнимо,
и как ласточка лист, сорванный лист обгонит
и помчится во тьму, ветром ночным гонима.
Нет, листва, не проси даже у птиц предательств!
Песня, как ни звонка, глуше, чем крик от горя.
Пусть она, как река, этот «листок» подхватит
и понесет с собой, дальше от смерти, в море.

Больше он не возвращается к такой открытой речи, к такой беспомощности; становится совершенно другим поэтом. В Ясной поляне почти нет связи, «Прощальную оду» никто из нас не читал. Я возвращаюсь в номер, подключаюсь к вай-фаю и открываю текст. За завтраком мы говорим друг другу: словно бы это совсем не Бродский, да, словно бы совсем не Бродский.

КГ рассказывает о культе Прекрасной Дамы – как он необходим поэтам и что теперь потерян. Мы крутим и крутим эту мысль бесконечно долго. За завтраком последнего дня, уже перед самым отъездом, я пересказываю, что по Надашу любовь бывает взаимная и обоюдная. ВС говорит, что любовь десакрализована, что мы теряем тайну любви. Я спрашиваю: была ли у вас великая любовь? Все отвечают: да. Я хочу спросить: что стало с той великой любовью? Когда великая любовь придет, ты всё поймешь. Я боюсь ее. Нет-нет, это будет самое естественное, самое безопасное чувство на свете. Словно всё прояснилось? Да, словно всё прояснилось.

Мы идем в темноте по лесу, — я вспоминаю лес в Переделкино, мы светим под ноги фонариком, ты говоришь: «мне бы хотелось пойти здесь в темноте», и мы идем, ты становишься на долгие годы главным героем любых моих текстов, хотя никогда больше их не читаешь. В лесу недалеко от Ясной поляны мы обсуждаем горы, литературу, любовь. Мы здороваемся с рекой. Я здороваюсь. Почему-то он мне не подыгрывает. Переделкино всё переделывает, Ясная Поляна всё проясняет. Мы идем так долго, что становится совсем темно, теряемся в лесу и, когда видим впереди огни, я снова думаю о ясности – и совсем не думаю о тебе.

К., я прочла Ваш очерк о Ясной Поляне, мне ужасно понравилось: «…мне казалось, что там, в Ясной Поляне, время протекает не так страшно», имейте в виду, я была гораздо моложе, когда это писала; время чему-то посвящено, время — не само по себе, время уже чем-то заполнено; любовь — это то, что выпало; Война и мир — это наша Илиада, горит Троя и горит Москва; я мечтала познакомиться с АН, забавно, что он был последним, кого я обняла, прежде чем сесть в автобус. К вам пересесть? Пересядьте. ВИ говорит, чтобы мы чувствовали себя, как дома. ВС говорит, что Бродский – его любимый поэт. Он, конечно, не знает, что Бродский обсуждался за этим столом каждый вечер все дни недели.

Когда мы прощаемся с Олей, я предлагаю ей, по завету КГ, переписываться по почте, КГ настаивала, чтобы мы нашли себе подходящего собеседника. Пока Оля летит в Сочи, я пишу ей несколько сообщений из дома. Пишу, что съела тульский пряник. Когда ее самолет приземляется, Оля скидывает мне фотографию: их кормили тульскими пряниками. Яндекс.музыка подсказывает, что моя «песня лета» – «Кошка» Вени Д’ркина. Три попытки вернуться, две попытки остаться.

Саша спрашивает, не слишком ли откровенный у меня получился пост. Я решаю, что нет. Саша, посылаю тебе дождливого забвения, которое медленно разливается вокруг нас. Или как писал Владимир Бибихин Ольге Седаковой: надеюсь, что облака, прошедшие сейчас над нами, рано или поздно дойдут и до вас. А после — будет ясное небо, ясные дни, исчезнет мое и ваше (так Б. уже не писал).

Я спрашиваю: Вы будете скучать по нам, когда мы уедем?
Больше всего мне нравится, что он задумывается, прежде чем ответить.
Да, я буду.