Вижу много восхищений по поводу фигуры Агамемнона в «Одиссее» Нолана. Действительно, есть в ней что-то чарующее. В эбонитовых доспехах он стоит и ждет, пока жалкие, грязные, бесславные воины откроют для него ворота Трои, куда Агамемнон войдет первым, обведет белый город усталым взглядом и ничего не сделает.

Помню, при чтении «Илиады» больше всего меня почему-то пугала короткая строчка: «…только царя Агамемнона было то не любо сердцу». Она предупреждала, предсказывала царский гнев. Когда Агамемнон появлялся у Нолана, мне вспоминалась эта строка. Образ Агамемнона — единственная нолановская загадка. Да, с простым решением, но всё же загадка. Думаю, поэтому он и кажется таким привлекательным. Ну, и симпатична определенная режиссерская дерзость — сделать его настолько чуждым миру вокруг.

Нолан четко разделяет свет и тьму: в греческой традиции Одиссей причастен к жертвоприношению Ифигении, дочери Агамемнона. У Нолана же благородная семья Одиссея и Пенелопы прогрессивно осуждает эту жертву. А потом — и эту войну. Одиссей говорит буквально: ну, он наш царь, а они украли жену его брата, НО на самом деле Агамемнону нужен контроль над торговыми путями. Нолан демифологизирует Троянскую войну. У него Агамемнон, подло используя предлог, добивается своих политических целей. Потом эта линия продолжается в стенаниях: «Сжечь стены Трои означало сжечь весь мир». Хотя Одиссей придумал, как закончить войну, спас людей, а не погубил. Всё прочее — мораль нового времени. Даже с циклопом Одиссей проявляет не тщеславие, как в оригинале, а мстит за друга. Нолан обнуляет архаическую гордыню Одиссея, превращая его в прогрессивного гуманиста. Это делает фигуру Агамемнона одинокой.

Визуально хорошо видно, на чьей стороне Нолан: белые красивые стены Трои, белые стражники, чистый, ухоженный город. И против них: дикари в моче и в крови, в ободранных тряпках. Все, кроме одного. Сцена, когда Агамемнон входит в Трою, вероятно, лучшая в фильме. В цветущий мирный город так приходит война. И она не делает ничего сама по себе, это четко видно из диалогов фильма — но пусть полководцы не испытывают иллюзий по поводу действий своей армии. Агамемнон знает, кого привел.

Нолан исключает из повествования фигуру Ахиллеса. Вместе с ней исчезает основной противник Агамемнона в собственном стане, единственный, кто оспаривал его верховенство. И вот уже великий правитель, Дарт Вейдер в костюме Бэтмена, приезжает домой, снимает свой доспех, оказывается тщедушным и жалким, и умирает от рук жены. Он унижен, обманут. Герои даже стыдятся пересказывать, как умер Агамемнон. Он не дал троянцам права на достойную гибель — и не заслужил ее сам. Но это умер царь Агамемнон. А машина войны — бессмертна.

Одиссей, не в силах выносить новый порядок, отправляется у сентиментального Нолана в изгнание с любимой женой и ее романтическими репликами о месте, где они будут вдвоем. Паттерн, который этот режиссер раз за разом преподносит нам как реализацию главнейшей человеческой мечты — быть вдвоем отдельно ото всех в сконструированном этими же двумя мире. Удивительно, что Нолана много критикуют за картонных женских персонажей, хотя он по этому поводу, по-моему, уже объяснился в «Начале»: Я не могу представить тебя со всей твоей сложностью, твоей безупречностью, твоим несовершенством. Но это так, детали.

Агамемнон оказывается у Нолана единственным персонажем, чья моральная неоднозначность не снимается сюжетом. Олицетворением власти, страха, силы. А потом — метаморфоза: он радуется жене как мальчишка. Не ждет предательства. В этом месте что-то ломается в картине. Агамемнон совершенно беспомощен именно там, где должен быть сильнее всего, — дома.

Кавафис писал: «Когда задумаешь отправиться к Итаке, молись, чтоб долгим оказался путь». В отличие от Одиссея, Агамемнон плывет прямо домой.