Это утверждение было мейнстримом совсем недавно. Когда я был студентом биофака МГУ, одна преподавательница заставляла нас на основании такого рода представлений весьма зверски мучить лягушек без наркоза. Это, правда, конец 80х, такого уже давно там нет. Где-то в середине 90х тогдашний завкафедрой высшей нервной деятельности биофака МГУ Шульговский очень уверенно говорил об отсутствии сознания у животных в разных выступлениях.
Учёные работают над тем, чтобы вернуть людям с ампутациями и травмами нервов не только движение, но и осязание, ведь без чувствительности протезы часто воспринимаются как чужой инструмент и от них отказываются.
В обзоре сравниваются разные способы восстановления ощущений — от пересадки тканей до электронных имплантов, вживлённых в нерв, а также обсуждается, почему чувство положения тела (проприоцепция) восстановить сложнее всего.
Главная цель — создать такие умные интерфейсы, которые позволят человеку не просто «ходить» с протезом, а снова чувствовать и контролировать его как часть себя.
Лингвистическая ловушка, в которую попала русская философия: «conscious experience» — это не «опыт»
Есть одна досадная терминологическая ошибка, которая сильно исказила понимание аналитической философии сознания в русскоязычном пространстве. Речь о переводе термина “conscious experience” как «сознательный опыт».
Казалось бы, калька точная. Но когда английский философ (или когнитивист) говорит “conscious experience”, он имеет в виду переживание или ощущение текущего момента. Это «каково это» — быть вами прямо сейчас. Когда вы чувствуете боль, видите красный цвет или слышите звук — это и есть experience. Английское слово experience здесь синонимично слову feeling или sensation.
Но в русском языке слово «опыт» тащит за собой совершенно другой шлейф коннотаций. Для русского уха «опыт» — это накопленный багаж знаний, навыки, прошлое. Мы говорим: «опытный спортсмен» или «жизненный опыт». Опыт — это то, что приобретается со временем.
В итоге, когда студент или интересующийся читает в русском переводе про «сознательный опыт», в его голове возникает картина некоего мудреца, который сидит и рефлексирует над своим прошлым, или робота, который накопил базу данных. Тогда как в оригинале имеется в виду нечто гораздо более простое и фундаментальное: сам факт наличия субъективного ощущения здесь и сейчас.
Младенец, который впервые чувствует боль от укола, не имеет никакого «опыта» (в русском смысле слова — у него нет стажа), но он обладает conscious experience (в английском смысле — он испытывает боль).
Какой перевод был бы правильным?
Вместо «сознательного опыта» гораздо точнее и честнее переводить этот термин как:
1. «Сознательное переживание» (наиболее академичный и точный вариант). 2. «Субъективное ощущение» или «феноменальное ощущение». 3. В некоторых контекстах — просто «осознанное чувствование».
Именно «переживание» передает процессуальность и субъективность момента. Мы не «имеем опыт боли», мы «переживаем боль».
Популярность темы сознания животных растет как на дрожжах. Оно и понятно: философам и когнитивистам нужно новое поле для игр, а тут такое раздолье. На волне энтузиазма сообщество даже родило коллективную декларацию: «мировое сообщество, обрати внимание на серьезную проблему».
Обратить внимание здесь нужно в первую очередь на самих изучателей сознания и, желательно, подкинуть им грантов.
Но в этом стройном хоре мешает (или помогает — тут уж как посмотреть) одна старая знакомая. Речь о великой и ужасной летучей мыши Томаса Нагеля — той самой, которую все, кому не лень, затаскали до дыр и на которую ссылаются с упорством, достойным лучшего применения.
Казалось бы, та самая мышь должна была всем доказать, что изучать сознание бесполезно, ибо субъективный опыт непостижим. А Дэвид Чалмерс вообще долгие годы намекал, что «трудная проблема» сознания не решается в принципе.
Но нет. Изучают. И с огромным энтузиазмом. На сцену выходят нейрофизиологи, которые десятилетиями ковырялись в мозгах разных букашек.
Возникает комичная ситуация: философы делают вид, что кто-то в науке до сих пор яростно отрицает наличие сознания у животных. Мол, «смотрите, мы боремся с картезианством!».
Простите, но Декарт отрицал это очень давно. С тех пор мозги братьев наших меньших исследованы вдоль и поперек, и ни один исследователь в здравом уме не станет утверждать, что собака или ворона — это бездушный автомат.
Какие же «доказательства» в новой, серьезной теме? Если отбросить пафос, то под вывеской «сознание у животных» нам предъявляют отчеты о поведенческих экспериментах. Животное нажало на рычаг, запомнило последовательность, проявило сообразительность. Ок, звери умные. Но какое отношение дрессировка и решение задач на сообразительность имеют к феноменальному опыту (квалиа) и субъективному «я»?
В сухом остатке — полнейший кризис жанра. Одни подписывают письма счастья, другие меряют интеллект осьминогов, но при этом все повторяют как заклинание, что невозможно понять, каково это — быть летучей мышью.
