В нейронауке можно выделить несколько повторяющихся приемов, реализация которых повышает вероятность публикации в высокорейтинговых журналах, включая Nature и Science.

Первый прием — редукция исследуемого процесса к активности единичного нейрона. Например, Fetz (1969) показал, что обезьяна способна методом оперантного обусловливания произвольно изменять частоту разрядов одного нейрона моторной коры. Houweling and Brecht, (2007) показали, что электрическая стимуляция одного нейрона соматосенсорной коры крысы может быть обнаружена животным и использована как сигнал в поведенческой задаче. Интерпретационное ограничение таких работ состоит в том, что изолированный нейрон не является автономной единицей: его активность включена в сетевую динамику миллиардов клеток.

Второй прием — обнаружение реакций, нетипичных для традиционно приписываемой области функции. Graziano et al. (1997) показали, что нейроны вентральной премоторной коры обезьяны отвечают не только на моторные события, но и на зрительные стимулы, предъявляемые в периперсональном пространстве. Это пример зрительного ответа в области, традиционно относимой к моторным. Keller et al. (2012) показали, что в первичной зрительной коре мыши присутствуют нейроны, сигнализирующие рассогласование между зрительным стимулом и двигательной активностью. Это пример сенсомоторного сигнала в зрительной области. Методологически здесь важно, что термины «моторный» и «зрительный» являются лишь лингвистическими обозначениями. Такие результаты периодически публикуются, затем выпадают из активного обсуждения и позднее переоткрываются.

Третий прием — утверждение об отсутствии локализации функций в мозге. Так, в обзоре Duffau (2017) на основе интраоперационного картирования у бодрствующих пациентов и данных коннектомики показано, что мозговые функции организованы в распределённые сети. В обзоре Stoodley and Schmahmann (2010) показано, что мозжечок имеет топографическую организацию: передние отделы связаны преимущественно с моторными функциями, а задние — с когнитивными и аффективными; таким образом, представление о мозжечке как исключительно моторной структуре неверно. В этом контексте часто конструируется полемический оппонент, например, отстаивающий строгую локализацию. Обычно такого оппонента в реальности нет.

Четвёртый прием связан с созданием химерных моделей. В работе (Revah et al., 2022) показано, что органоиды человеческой коры, трансплантированные в соматосенсорную кору крысы, созревают, интегрируются в локальные цепи, отвечают на сенсорную стимуляцию, а их оптогенетическая активация может модулировать поведение животного.

Наконец, используется архетипический нарратив восстановления утраченных функций, восходящий к библейским сюжетам. В работе Bi et al. (2006) показано, что эктопическая экспрессия микробного родопсина в сохранившихся нейронах сетчатки мышей с дегенерацией фоторецепторов восстанавливает светозависимые ответы и элементы зрительного поведения. Это соответствует мотиву «слепой прозрел». В работе van den Brand et al., (2012) показано, что у крыс с полным перерывом спинного мозга сочетание электрохимического нейропротеза и тренировки восстанавливает произвольную локомоцию задних конечностей. Это соответствует мотиву «парализованный пошёл». В работе Wagner et al. (2018) показано, что у людей с травмой спинного мозга целевая эпидуральная электростимуляция поясничного отдела в сочетании с поддержкой веса и тренировкой восстанавливает ходьбу. Это также пример восстановления локомоции. В работе Vrselja et al. (2019) показано, что перфузия мозга свиньи через несколько часов после смерти с помощью системы BrainEx частично восстанавливает клеточные и метаболические функции, снижает клеточную смерть и восстанавливает некоторые синаптические ответы. Это соответствует мотиву «мёртвый воскрес».

Приведённый перечень приемов не является исчерпывающим.