По белому завидую, мне этим летом из Греции шлют только книги, вино, сигареты и приветы. Всем желаю так проводить лето, как на этих фото. Что до эстетики, то если бы Бертолуччи был греком, то он снял бы новую «Ускользающую красоту», ей Богу, прекрасная админ ничем не хуже Лив Тайлер.
Идеализм это не философия всякая, а некто, лично обидившись на факт исчезновения μι-глаголов из речи в эллинистический период, с пустого акка и резким тоном заявляет тебе в личке, что «Чему вы радуетесь, собственно?».
Между тем переселенцы перенесли в Элладу почитание бога Диониса, благодаря чему отношения между эллинами и фракийцами стали более дружескими и близкими
Генри Миллер признается в «Колоссе Маруссийском», что до своего приезда в Грецию, якобы, не читал Гомера, чтобы не испытывать на себе его влияние, а Мартин Хайдеггер отложил свою поездку в Элладу до 73 лет, боясь разочароваться.
Не будьте как эти осторожные деды, езжайте в Грецию пока молоды. Не ждите.
поэтому сперва я собираюсь рассказать о гадостях содеянных Велисарием.
Προκόπιος ὁ Καισαρεύς, Ἀνέκδοτα
Ещё немного Прокопия; слово μοχθηρά и в древнегреческом и средневековом и современном означает, в целом, одно и то же: всякие низости, гадости, скверности и прочие злоумышления. Конструкция ἔρχομαι + причастие похоже на английское going to и в современном новогреческом переводе тоже присутствует, разве что дополнение, ожидаемо, в сослагательном наклонении:
«Мы много раз обошли маленькую площадку Акрополя и, пройдя по щербатым плитам Парфенона, расселись на его нагретых солнцем гигантских ступенях. Странное и немножко грустное чувство охватило нас.
«В конце концов, — думал каждый из нас, — здесь, на этом небольшом кусочке земли, было очень много начато. И философия, и архитектура, и литература, и театр. Может быть, с этого самого места, на котором мы сидим, и в этот самый час Сократ задумчиво смотрел на залив, а может быть, смотрел на залив Гераклит, начиная подумывать о том, что все течет, что все меняется…» В общем, в голову лезли торжественные и приятные, но, к сожалению, общеизвестные мысли.
И когда мы окончательно разнежились и, собрались было поделиться друг с другом соображениями насчет того, что вот уже две с половиной тысячи лет солнце освещает парфенонские мраморы, из-за колонны раздался знакомый голос: — Здесь разлагалась древнегреческая буржуазия. Здесь попы и жрецы отравляли сознание…
Мы с тоской оглянулись. Из-за колонны выступил Павлидис. На его потном лице застыла добродушная полицейская улыбка. — Одну минуточку, — сказал он. — Есть красивые вязаные кофточки, подарок женам и дочерям… Мы бросились к выходу, делая большие прыжки по лестнице Пропилеев. За нами, подымая мраморную пыль, гнался Павлидис.
Утром крейсер снялся с якоря. Загремели выстрелы прощального салюта. Крейсер хорошим ходом пошел в море, и через час Афины, провинциальные Афины, где так много нищеты, солнца, древнего величия и революционной страсти, скрылись из виду.»
День в Афинах (Ильф и Петров). Из сборника «Поездки и встречи».
