#о_нас_пишут
Евгений Никитин о подборке Пети Птаха:

Визуально-поэтическая публикация Пети Птаха (Петра Шмуглякова) сразу отсылает к традиции московского концептуализма и поэтике “карточек” Льва Рубинштейна. При этом у Птаха материальность изображений тоже важна — тут следы замазывания, зачёркивания, потёки, вязкий материал букв, металлический эффект, разная фактура поверхности, разные цвета маркера и т. д.
Однако есть и другая ассоциация — надписи Михаила Гробмана, о поздних работах которого Лёля Кантор-Казовская пишет в книге “Гробман”, что надписи у него становятся “голосом, произносящим фразы как ‘голос за кадром’, например, ‘Не убивайте птиц!’”. К тексту на картинках Пети Птаха тоже можно подойти таким образом, только здесь не один голос, а несколько, вступающих в диалог. Помимо участников диалога можно выделить голос множества ремарок, приписок и правок и своего рода “хор”, который повторяет фразу “ВСЕ СМЕЮТСЯ”.
Цикл Пети Птаха организован драматически — тут есть динамика взаимодействий этих “голосов”, как бы выходящих на “сцену” листа и покидающих её, и ритм повторов и вариаций. Хор в данном случае принципиален: он не “комментирует” событие извне, а задаёт норматив восприятия. “ВСЕ СМЕЮТСЯ”, повторённое многократно и присоединяемое к разным ситуациям, превращает смех в публичный режим аффекта — в то, что заранее снимает этическую сложность. Например, на одной из карточек написано “– Что нам делать с людьми, издающими громкие звуки / — Уничтожать / — Даже девушек? / — Да”, а на следующей: “ВСЕ СМЕЮТСЯ”. В другом варианте той же картинки “людьми” перечёркнуто и заменено на “детьми”, а “девушек” на “собственных”: список “допустимых жертв” расширен, логика и грамматика насилия предъявляются с помощью редакторской процедуры.
Функционально рефрен работает как коллективное алиби: если все смеются, то ответственность сводится к безличной норме, а смех становится режимом согласия. Характерно, что рядом возникают карточки с “опрощённым” сетевым/разговорным регистром “ахаха, пап, сорян :))”: это усиливает ощущение, что смех является не просто эмоцией, а коммуникационным форматом, в который переводится реальность. Предположу, что цикл может быть прочитан в израильском контексте, где вопросы политического включения и исключения постоянно обсуждаются на фоне войны и гуманитарных сюжетов. В этом смысле карточка “кошки могут голосовать / но не все / голосуют” допускает интерпретацию в качестве отражения дискуссии о праве голоса и неполной репрезентации — о том, что формальная возможность участия не тождественна реальному политическому влиянию. С ней рифмуется фрагмент “всю ночь я ел / совершенно / бессмысленное / занятие”: телесная рутина питания звучит как контрапункт к публичным разговорам о продовольствии, блокаде и распределении ресурсов в зоне конфликта.