в моем вагоне-ресторане
отец, красивый и живой,
сидит, как будто бы не пьяный,
о чем-то говорит со мной,

а рядом дедушка, он курит
и молча смотрит на закат.
я выехал из Барнаула
три станции тому назад,

и тянет приму продавщица,
рукой просунувшись в окно,
и нет, мне всё это не снится,
проверь ключи, они в пальто,

как якорь взрослой и оседлой
печали под названьем жизнь.
- Ну что вы, тётя, это вредно,
табак и водка, ты держись

за поручень на повороте,
чтобы шальную не снесло.
- Вы закусите, если пьёте.
в углу кому-то мнут мурло

интеллигентные солдаты,
о чудный дивный новый век!
а возле я, я виноватый
за то, что просто человек,

и сдуру оказался рядом,
и как бы взял всё на себя.
в моём вокзальном променаде
жить по-другому, жаль, нельзя.

в моём вагоне ресторане
к полуночи посуду бьют,
и в стельку мертвый дядя Ваня
рукой нащупает маршрут

от глотки в душу. я, тем паче,
уже блевал, и снова пил.
- Ну что вы, тётя, мне на сдачу
сердец разбитых бросьте пыл,

чтоб остывал он под ногами,
мазоля пред глазами мрак.
я помню женщину в пижаме,
её любовь, тоску, бардак,

и всех других, и прочих помню,
и тех я тоже не забыл.
- буди его, он что-то гонит,
походу, больше взял, дебил.

маячат за окном деревни,
берез погнутых колесо.
ну разве то, что мимо вены,
хотя бы в этом пронесло,

а в остальном забыть бы к смерти,
да только к смерти не забыть:
ни взгляд, ни как нахуевертил,
ни как порвал надежды нить,

ни все попытки зацепиться.
- а впрочем, тётя, дай стоп кран!
в огнях окна размажет лица,
и вспомнишь свежесть старых ран,

и юность, и седые дали
прикрутишь на умах к виску.
когда-то тоже рисковали,
ды вот сейчас бы не рискнул

на все попытки зацепиться.
- ну ладно, тётя, дай стоп кран.
в огнях окна растаят лица,
вагон уходит,
ресторан.