Шелленберг жалуется Штирлицу на Ил-2.
Уборная походила на кладовку: такой маленькой, тесной и душной она была. Шелленберг безнадежно щелкнул выключателем, пригляделся и заметил на рукомойнике огарок и спичечный коробок. Спички отсырели — первые две сразу погасли, третью он случайно сломал, но четвертая, затрещав, разгорелась. Огонек свечи выхватил округлый край жестяной ванны и зеркало над рукомойником; на пыльной поверхности кто-то нарисовал перевернутый треугольник, и Шелленберг не стал его трогать. Глядя в сторону, он протер ребром ладони середину и не сразу решился посмотреть себе в лицо.
От лоска, наведенного три дня назад перед приемом у Бернадотта, не осталось и следа. Бледный даже при свечке, со следами крови на скулах и шее, с черными кругами под глазами и серой повязкой вокруг головы, он выглядел как мертвец — но был жив.
Он сжал зубы, отвернул кран и приподнял брови — тонкой струйкой потекла вода — обнаружил на рукомойнике пахнущее карболкой мыло и долго мыл руки. От воды тянуло затхлостью.
В коридоре послышались шаги, и Штирлиц заглянул в проем.
— Погодите, — сказал он, оттеснил Шелленберга в сторону и поставил в умывальник миску с подогретой водой. — Мыло скверное, в холодной совсем не мылится.
Тот кивнул, намылил руки еще раз и приложил ладони к щекам. Кожу защипало, и он поторопился смыть пену.
Штирлиц осмотрел его повязку и нахмурился.
— Надо поменять.
Шелленберг перехватил и отстранил его руку.
— Справлюсь сам.
Штирлиц кивнул и ушел на кухню. Воздух заметно потеплел: дров для плиты оказалось достаточно. Осторожно поддев присохший край ткани, он размотал повязку и осмотрел рану, глядя в зеркало. Рваные края смыкались, но свежий струп отошел вместе с повязкой, обнажив темную изнанку. Вспухли и налились бусинки крови; одна сорвалась и потекла по переносице.
Его слегка затошнило и повело в сторону. Схватившись за рукомойник, чтобы не упасть, он поймал свой взгляд и не выдержал его.
Штирлиц неслышно возник за спиной: он принес табурет и заставил Шелленберга сесть лицом к стене, слегка надавив на плечи, и снял с него пропахший гарью пиджак, изрезанный по левой стороне. Потянулся было к рубашке, но Шелленберг покачал головой, и тот не стал настаивать.
— Я поменяю воду, — сообщил Штирлиц. — Заживает хорошо, но в волосах запеклась кровь. Если оставить, может быть заражение.
Шелленберг кивнул, глядя в стену. Рядом звякнуло и раздался треск: Штирлиц поставил ведро и оторвал от чего-то кусок.
— Сначала промою вокруг раны. Держите голову ровно. Может немного щипать.
Он приложил ко лбу смоченную ткань и осторожно стер с кожи засохшую кровь.
— Наклонитесь над ванной.
Шелленберг повиновался. Штирлиц тронул корку над виском, и что-то маленькое звякнуло, упав в ванну. Затем еще одно.
— Что это? — спросил Шелленберг и зашипел: пена медицинского мыла щипала кожу.
— Терпите. У вас вся шея сбоку в мелких порезах и под челюстью… — влажное касание повторило за словами, — два, даже три. Поверхностные, но неровные. Откуда они?
— А… — произнес Шелленберг; события трехдневной давности вдруг показались далекими, словно произошли несколько месяцев назад. — Попал под обстрел, когда ехал в Берлин.
Рука на его затылке на мгновение замерла. По дну ванны снова что-то звонко ударило.
— У вас в волосах осколки стекла, — сообщил Штирлиц.
— Штурмовик… На въезде с севера шло подкрепление: может, боеприпасы, может, личный состав. Поехал за той, где были грузовики, — в голосе Шелленберга зазвучала досада, — они могли пробиться через встречное движение, не ехать же за телегами? Я бы опоздал. Вклинился перед отставшим, а тут он. Сначала прошел на бреющем, — его голос стал выше, — по нему били, я видел, а он… не могу объяснить. Должен был упасть, но шел на нас и не падал. Прошил крышу, а потом грузовик взорвался. Взрывом выбило стекло, но машина осталась на ходу.
Штирлиц перестал обрабатывать ранки, но молчал. Слышалось только его слегка сбившееся дыхание.
— Как вы выжили? — наконец спросил он.
— Нажал на газ, — пожал плечами Шелленберг. — Обогнал колонну и в кювет, только бы не остаться на дороге. А он сделал два захода и ушел в сторону.
— Вы не растерялись, — мягко сказал Штирлиц и надавил на затылок, заставляя наклониться над ванной ещё ниже. — Другой бы застыл.
Помолчал, отжимая ткань.
— Вам не стоило так рисковать.
Шелленберг вскинул голову.
— Не смейте говорить мне об этом.
Стилизую потом когда-нибудь.