Шелленберг бесстрашно машет корочкой (зря).
К переправе вышли в ранних сумерках, когда далекий грохот на востоке ненадолго стих, будто штурмующие решили перевести дух. Шелленберг впервые за долгие часы пошел медленнее: вымотанное переходом через разбитые кварталы тело отказывалось держать прежний темп.
У самого въезда на мост, накренившись на правый бок, стояло что-то тяжелое и мертвое. Прищурившись, он различил угловатую башню с длинным орудием и тонко обведенный белым черный крест. «Пантера». В борту зияла пробоина — края металла оплавило и завернуло внутрь. От корпуса тянуло гарью.
Во рту пересохло, и Шелленберг с усилием сглотнул. Он не собирался останавливаться, но замедлил шаг, а потом и вовсе замер. Штирлиц ушел вперед и не оглянулся.
Шелленберг смотрел на подбитый танк и не мог отвести глаз. Он осторожно протянул руку и коснулся рваной раны, ощутив кончиками пальцев чуть маслянистую шершавость запузырившейся в огне краски. Запах стал гуще, тяжелее, в него вплелось нечто сладковатое. В носу защипало.
Оклик — звонкое и нервное «Стоять!» — он услышал не сразу. Из-за бруствера, наспех сложенного из мешков и остатков арматуры, поднялись двое — лет по пятнадцать, не больше, в форме не по размеру, с повязками гитлерюгенда на рукавах. Локти неестественно подняты, плечи отставлены — винтовки оба мальчишки держали напряженно и неумело, словно боялись, что они вырвутся из рук.
Штирлиц уже возник рядом и быстро сместился на полшага, закрывая его собой. Поздно.
Мальчишки отвели их к изможденному офицеру, почти старику, стоявшему чуть в стороне. Когда он повернулся, поверх потрепанного кителя тускло блеснул нагрудный знак полевых жандармов.
— Документы.
— Их нет, — буднично сказал Штирлиц, и жандарм отвлекся на него. Вопросы посыпались обычные: откуда, куда, почему без сопровождения, почему в такое время. Штирлиц отвечал ровно, без единого слова сверх необходимого. На мгновение показалось, что этого может хватить.
Не хватило. Жандарм переключился на Шелленберга, задержал взгляд на его лице чуть дольше, чем на лице Штирлица, — то ли показался знакомым, то ли интуиция бывалого служаки подсказала неладное. Шелленберг, не дожидаясь вопросов, полез во внутренний карман. Штирлиц дернулся было остановить его, но не успел: удостоверение легло в протянутую руку жандарма. Тот раскрыл его, подсветил фонариком, и его рот сжался в тонкую линию.
— Бригадефюрер, — жандарм будто взвешивал слово на ладони. — В штатском. Без охраны. Здесь.
И замолчал.
Их не повели дальше — кое-как связали руки и велели встать у стены с кирпичными проплешинами под штукатуркой под охраной одного из мальчишек, а сам жандарм отошел, что-то коротко сказав второму. Вероятно, послал за старшим, потому что решение такого рода явно превышало то, что он готов был взять на себя единолично. Шелленберг стоял, не глядя на Штирлица и чувствуя, как между лопаток проступает холодный пот. Штирлиц не сказал ни слова, даже не посмотрел с укоризной. Он стоял рядом, глядя за реку, откуда доносился новый звук, непохожий на привычный фронтовой гул: короткие злые очереди, ближе, чем ранее. На мосту у самого дальнего пролёта копошились фигуры с ранцами за спиной, разматывая что-то вдоль перил.
Первый снаряд лег у въезда на мост, второй — ближе, у самого бруствера. Земля дернулась. Мальчишка-конвоир повалился на бок. Винтовка откатилась в сторону, Шелленберг прикинул расстояние — связанными руками не дотянуться, и посмотрел за реку: атаковали не в лоб, а ниже по течению. Штирлиц завозился рядом, и Шелленберг заметил, как тот снял с мальчишки солдатский нож, зажал между колен и перетер веревку на себе. Освободил руки Шелленберга, взял мальчишку за воротник и оттащил от бруствера к стене. Уложил лицом вбок, чтобы не посекло осколками. Шелленберг сосчитал: пять секунд.
— Вниз и к мосту, — приказал Штирлиц.
Они нырнули в неглубокую воронку у стены и поползли на локтях и коленях. Вокруг закипел бой. Короткие очереди автоматов перемежались тяжелыми ударами пулеметов. Земля дрожала под ладонями, осыпаясь им на плечи. Сквозь дым и пыль мелькали вспышки — стреляли то спереди, то справа. Чьи-то крики то возникали совсем рядом, то внезапно обрывались. Перед лицом Шелленберга пуля с визгом ударилась об остатки брусчатки и ушла рикошетом, подняв фонтанчик пыли.
Саперы, минировавшие пролет моста, бросили работу и побежали на берег. Штирлиц тянул Шелленберга за рукав вдоль обмотанных шнуром перил, заставляя пригнуться так низко, что он кожей чувствовал дрожь металла от каждого разрыва. В ушах стоял гул.
Когда мост остался позади, Штирлиц наконец отпустил его рукав и вытер вспотевший лоб. Впереди ждала темнота другого берега. Там, если верить тому, что осталось от плана, начинался лес.
Контраст "фошысту жалко танк, а Максимке ребёнка" всё-таки грубоват, придумаю что-то другое.