Моя внутренняя Аргентина 2.0

Есть два стула выбора точки зрения: Штирлиц и осознанное решение не возвращаться/Шелленберг и 9 мая. 9 мая все равно психологически проще, хоть и вообразить его состояние — отдельная задачка; к сожалению, схожий опыт переживания краха вообще всего есть, но лайтовый в сравнении с.
И в то же время очень не хочется, чтобы читатель забыл, кто он и прототип на самом деле — а то как человека, ну, жалко же. Мы же не железные с отбитой эмпатией, правда?
(Когда я сдавала ЕГЭ — ох уж этот далекий 2015 — сочинение писала по тексту, где отечественная тетка подобрала малолетнего раненого фошыста, перевязала ему башку и оставила зимовать; вот туда все вопросики к сомнительным решениям)
(Я все еще не сочувствую рейху и не поддерживаю людоедские идеи)

#контекст
Интересный вопрос задали по примечанию к #метро: почему в действиях Штирлица нет состава государственной измены (сам Штирлиц об этом не знает, хотя его явно заботило "расширенное" дезертирство\невозвращение в #метро2). Потому что я об этом подумала еще до начала работы, не желая Максимке госизмены в послужном списке; любая другая дичь по умолчанию лучше, чем она. В УК РСФСР 1926 года (в редакции 1934 г., действовавшей на 1945 год) имеется следующее:

Статья 58-1а/58-1б — Измена Родине, т.е. действия, совершенные гражданами СССР в ущерб военной мощи СССР, его государственной независимости или неприкосновенности, как-то: шпионаж, выдача военной или государственной тайны, переход на сторону врага, бегство или перелет за границу. Факт побега в третью страну без возвращения и доклада подпадает под букву статьи, но не было ни ущерба военной мощи, независимости или неприкосновенности, ни умысла его нанести.
Статья 58-4 — оказание помощи международной буржуазии. Укрывательство и содействие Шелленбергу как действующему на тот момент представителю воюющей вражеской страны подпадает под широкую формулировку «каким бы то ни было способом». Опять же никаких контрреволюционных целей не было + система рейха фактически померла, Штирлиц перевязывает голову бессильному бомжу. 
Статья 58-12 — недонесение о (готовящемся) контрреволюционном преступлении. Никто не собирался трубашатать режим (чье последнее задание Максу было поехать в Берлин и помереть там) и не соберется. Возможно, в этой реальности СССР прекрасно себя чувствует в наши дни.

(я знаю, что Штирлицу все равно при реальном разбирательстве бы впаяли и то, и другое, и третье; но он числится погибшим или пропавшим без вести; судить некого, Исаев остался в гестапо, а Севочку никто не помнит)

Уй, автор взял и удалил. Ну и зря, на любую историю найдётся читатель.

Задала, в общем, себе задачку про честь и нечисть: двое скомпрометированных госслужащих убедительно сбегают в закат от исторического правосудия. Еще удивляюсь, чего это клише так тяжело идет и сова на глобус не портируется! Но мы с любимкой хитрые и что-нибудь придумаем. #метро2

Отказалась в #метро2 от точки зрения Штирлица, чтобы не сочинять момент некрасивого выбора "да к черту эту Москву" (которое он будет обдумывать и придет к выводу "я сделал достаточно"), а альтернатива как будто сложнее: на каждом шагу проверяешь, не отмылся ли случайно Шелленберга и не уравнялись ли стороны. И чередовать точку зрения не хочу.
Так и получается: Штирлиц жалеет город и немецкий мирняк, а Шелленберг себя ("это не я, оно само") и свою карьеру.
Решила, что за крах карьеры он будет злиться не на Штирлица (психика не даст, хотя фактов "за" более чем), а на Гиммлера, которого сам на переговорах бросил и считает это очень разумным решением, даже пережидая артналет в руинах.
Придется ненадежного рассказчика ставить.

Таймлайн коротенький получился: по метро они шли чуть больше двух суток, в городе проведут 36 часов (больше физически никак), в пригороде примерно сутки, потом пока еще белое пятно. На момент капитуляции давно будут в безопасном месте радио слушать.

#отрывок #метро2

Шелленберг бесстрашно машет корочкой (зря).

К переправе вышли в ранних сумерках, когда далекий грохот на востоке ненадолго стих, будто штурмующие решили перевести дух. Шелленберг впервые за долгие часы пошел медленнее: вымотанное переходом через разбитые кварталы тело отказывалось держать прежний темп.

У самого въезда на мост, накренившись на правый бок, стояло что-то тяжелое и мертвое. Прищурившись, он различил угловатую башню с длинным орудием и тонко обведенный белым черный крест. «Пантера». В борту зияла пробоина — края металла оплавило и завернуло внутрь. От корпуса тянуло гарью.

Во рту пересохло, и Шелленберг с усилием сглотнул. Он не собирался останавливаться, но замедлил шаг, а потом и вовсе замер. Штирлиц ушел вперед и не оглянулся.

Шелленберг смотрел на подбитый танк и не мог отвести глаз. Он осторожно протянул руку и коснулся рваной раны, ощутив кончиками пальцев чуть маслянистую шершавость запузырившейся в огне краски. Запах стал гуще, тяжелее, в него вплелось нечто сладковатое. В носу защипало.

Оклик — звонкое и нервное «Стоять!» — он услышал не сразу. Из-за бруствера, наспех сложенного из мешков и остатков арматуры, поднялись двое — лет по пятнадцать, не больше, в форме не по размеру, с повязками гитлерюгенда на рукавах. Локти неестественно подняты, плечи отставлены — винтовки оба мальчишки держали напряженно и неумело, словно боялись, что они вырвутся из рук.

Штирлиц уже возник рядом и быстро сместился на полшага, закрывая его собой. Поздно.

Мальчишки отвели их к изможденному офицеру, почти старику, стоявшему чуть в стороне. Когда он повернулся, поверх потрепанного кителя тускло блеснул нагрудный знак полевых жандармов.

— Документы.

— Их нет, — буднично сказал Штирлиц, и жандарм отвлекся на него. Вопросы посыпались обычные: откуда, куда, почему без сопровождения, почему в такое время. Штирлиц отвечал ровно, без единого слова сверх необходимого. На мгновение показалось, что этого может хватить.

Не хватило. Жандарм переключился на Шелленберга, задержал взгляд на его лице чуть дольше, чем на лице Штирлица, — то ли показался знакомым, то ли интуиция бывалого служаки подсказала неладное. Шелленберг, не дожидаясь вопросов, полез во внутренний карман. Штирлиц дернулся было остановить его, но не успел: удостоверение легло в протянутую руку жандарма. Тот раскрыл его, подсветил фонариком, и его рот сжался в тонкую линию.

— Бригадефюрер, — жандарм будто взвешивал слово на ладони. — В штатском. Без охраны. Здесь.

И замолчал.

Их не повели дальше — кое-как связали руки и велели встать у стены с кирпичными проплешинами под штукатуркой под охраной одного из мальчишек, а сам жандарм отошел, что-то коротко сказав второму. Вероятно, послал за старшим, потому что решение такого рода явно превышало то, что он готов был взять на себя единолично. Шелленберг стоял, не глядя на Штирлица и чувствуя, как между лопаток проступает холодный пот. Штирлиц не сказал ни слова, даже не посмотрел с укоризной. Он стоял рядом, глядя за реку, откуда доносился новый звук, непохожий на привычный фронтовой гул: короткие злые очереди, ближе, чем ранее. На мосту у самого дальнего пролёта копошились фигуры с ранцами за спиной, разматывая что-то вдоль перил.

Первый снаряд лег у въезда на мост, второй — ближе, у самого бруствера. Земля дернулась. Мальчишка-конвоир повалился на бок. Винтовка откатилась в сторону, Шелленберг прикинул расстояние — связанными руками не дотянуться, и посмотрел за реку: атаковали не в лоб, а ниже по течению. Штирлиц завозился рядом, и Шелленберг заметил, как тот снял с мальчишки солдатский нож, зажал между колен и перетер веревку на себе. Освободил руки Шелленберга, взял мальчишку за воротник и оттащил от бруствера к стене. Уложил лицом вбок, чтобы не посекло осколками. Шелленберг сосчитал: пять секунд.

— Вниз и к мосту, — приказал Штирлиц.

Они нырнули в неглубокую воронку у стены и поползли на локтях и коленях. Вокруг закипел бой. Короткие очереди автоматов перемежались тяжелыми ударами пулеметов. Земля дрожала под ладонями, осыпаясь им на плечи. Сквозь дым и пыль мелькали вспышки — стреляли то спереди, то справа. Чьи-то крики то возникали совсем рядом, то внезапно обрывались. Перед лицом Шелленберга пуля с визгом ударилась об остатки брусчатки и ушла рикошетом, подняв фонтанчик пыли.

Саперы, минировавшие пролет моста, бросили работу и побежали на берег. Штирлиц тянул Шелленберга за рукав вдоль обмотанных шнуром перил, заставляя пригнуться так низко, что он кожей чувствовал дрожь металла от каждого разрыва. В ушах стоял гул.

Когда мост остался позади, Штирлиц наконец отпустил его рукав и вытер вспотевший лоб. Впереди ждала темнота другого берега. Там, если верить тому, что осталось от плана, начинался лес.

Контраст "фошысту жалко танк, а Максимке ребёнка" всё-таки грубоват, придумаю что-то другое.

Главная трудность #метро2: как они выжили на этом отрезке пути? А на этом? А тут как? Не иначе с божьей помощью (очень уж интересный был сериал, не хотел концовку слить).

Уж если руку на сердце, то в апреле 1945 оба себя ни с какой идеологией не связывают: одному для сохранности психики нужно от нее отстраниться (что он и сделал года три назад), другой никогда в нее не был погружен и работал на свои представления о прекрасном.
Не до высоких идей, когда как бы осколком не зацепило.

М-да. Вот и обратная сторона решения избегать морально-этических заявлений: в комменты приходят старшеклассницы с сомнительными идеями.

Так-то очень пугающая штука и орет громко.

#отрывок #метро2

Шелленберг жалуется Штирлицу на Ил-2.

Уборная походила на кладовку: такой маленькой, тесной и душной она была. Шелленберг безнадежно щелкнул выключателем, пригляделся и заметил на рукомойнике огарок и спичечный коробок. Спички отсырели — первые две сразу погасли, третью он случайно сломал, но четвертая, затрещав, разгорелась. Огонек свечи выхватил округлый край жестяной ванны и зеркало над рукомойником; на пыльной поверхности кто-то нарисовал перевернутый треугольник, и Шелленберг не стал его трогать. Глядя в сторону, он протер ребром ладони середину и не сразу решился посмотреть себе в лицо.
От лоска, наведенного три дня назад перед приемом у Бернадотта, не осталось и следа. Бледный даже при свечке, со следами крови на скулах и шее, с черными кругами под глазами и серой повязкой вокруг головы, он выглядел как мертвец — но был жив.
Он сжал зубы, отвернул кран и приподнял брови — тонкой струйкой потекла вода — обнаружил на рукомойнике пахнущее карболкой мыло и долго мыл руки. От воды тянуло затхлостью.
В коридоре послышались шаги, и Штирлиц заглянул в проем.
— Погодите, — сказал он, оттеснил Шелленберга в сторону и поставил в умывальник миску с подогретой водой. — Мыло скверное, в холодной совсем не мылится.
Тот кивнул, намылил руки еще раз и приложил ладони к щекам. Кожу защипало, и он поторопился смыть пену.
Штирлиц осмотрел его повязку и нахмурился.
— Надо поменять.
Шелленберг перехватил и отстранил его руку.
— Справлюсь сам.
Штирлиц кивнул и ушел на кухню. Воздух заметно потеплел: дров для плиты оказалось достаточно. Осторожно поддев присохший край ткани, он размотал повязку и осмотрел рану, глядя в зеркало. Рваные края смыкались, но свежий струп отошел вместе с повязкой, обнажив темную изнанку. Вспухли и налились бусинки крови; одна сорвалась и потекла по переносице.
Его слегка затошнило и повело в сторону. Схватившись за рукомойник, чтобы не упасть, он поймал свой взгляд и не выдержал его.
Штирлиц неслышно возник за спиной: он принес табурет и заставил Шелленберга сесть лицом к стене, слегка надавив на плечи, и снял с него пропахший гарью пиджак, изрезанный по левой стороне. Потянулся было к рубашке, но Шелленберг покачал головой, и тот не стал настаивать.
— Я поменяю воду, — сообщил Штирлиц. — Заживает хорошо, но в волосах запеклась кровь. Если оставить, может быть заражение.
Шелленберг кивнул, глядя в стену. Рядом звякнуло и раздался треск: Штирлиц поставил ведро и оторвал от чего-то кусок.
— Сначала промою вокруг раны. Держите голову ровно. Может немного щипать.
Он приложил ко лбу смоченную ткань и осторожно стер с кожи засохшую кровь.
— Наклонитесь над ванной.
Шелленберг повиновался. Штирлиц тронул корку над виском, и что-то маленькое звякнуло, упав в ванну. Затем еще одно.
— Что это? — спросил Шелленберг и зашипел: пена медицинского мыла щипала кожу.
— Терпите. У вас вся шея сбоку в мелких порезах и под челюстью… — влажное касание повторило за словами, — два, даже три. Поверхностные, но неровные. Откуда они?
— А… — произнес Шелленберг; события трехдневной давности вдруг показались далекими, словно произошли несколько месяцев назад. — Попал под обстрел, когда ехал в Берлин.
Рука на его затылке на мгновение замерла. По дну ванны снова что-то звонко ударило.
— У вас в волосах осколки стекла, — сообщил Штирлиц.
— Штурмовик… На въезде с севера шло подкрепление: может, боеприпасы, может, личный состав. Поехал за той, где были грузовики, — в голосе Шелленберга зазвучала досада, — они могли пробиться через встречное движение, не ехать же за телегами? Я бы опоздал. Вклинился перед отставшим, а тут он. Сначала прошел на бреющем, — его голос стал выше, — по нему били, я видел, а он… не могу объяснить. Должен был упасть, но шел на нас и не падал. Прошил крышу, а потом грузовик взорвался. Взрывом выбило стекло, но машина осталась на ходу.
Штирлиц перестал обрабатывать ранки, но молчал. Слышалось только его слегка сбившееся дыхание.
— Как вы выжили? — наконец спросил он.
— Нажал на газ, — пожал плечами Шелленберг. — Обогнал колонну и в кювет, только бы не остаться на дороге. А он сделал два захода и ушел в сторону.
— Вы не растерялись, — мягко сказал Штирлиц и надавил на затылок, заставляя наклониться над ванной ещё ниже. — Другой бы застыл.
Помолчал, отжимая ткань.
— Вам не стоило так рисковать.
Шелленберг вскинул голову.
— Не смейте говорить мне об этом.

Стилизую потом когда-нибудь.

Году в 2021 на крупном и уже покойном фандомном фесте НеБукер был скандальчик: некто Энанта принесла работку по "Мгновениям", составленную из кусков Семёнова с авторскими включениями. Был скандал, потому что девушка о цитировании умолчала, а самого Семёнова мало кто читал.
Наткнулась в третий раз на выяснения, написала ли #метро она же или нет. Чувствую себя Исаевым, в которого никто не верит. Никогда бы не пришло в голову у Семёнова таскать что-то, кроме синтаксических конструкций, которыми Максимка думает, да лукавых ямочек на щеках у Вальтера. Но последнее уже народное достояние, ничо не знаю.

https://archiveofourown.org/works/33745846 - та самая работка. Вот не комплимент такая путаница, совсем не комплимент.

#метро Проблема фокального персонажа продолжения, нетоварища nazi protagonist'а: ему ни хрена не стыдно за понаделанное рейхом, даже когда он смотрит на последствия. За обморок стыдно, за мятый пиджак и грязные волосы тоже, а военные преступления — а я че, я ниче. Бессовестная морда с черным поясом по прыжкам в диссоциацию, а что делать, уж какой есть. Ни отмывать обоих, ни морализаторствовать не собираюсь.

Какая странная фигня. Явно написано по-русски, переведено нейронкой и закинуто под аноном. Кто-то пугливый и неленивый заморочился :D

Выбирала, за что браться первым, между продолжением #метро и химатакой с ханахаки; метро-2 победило. Наработано меньше, зато не нужно так жестко стилизоваться под военную прозу и сочинять тяжелые эпизоды болезни и почти-суицида; из минусов — nazi protagonist, который ни хрена не понимает логики происходящего, но пытается управлять неуправляемым, и путь через натуральный ад. Тонкая грань между верибельностью пространства и чрезмерным реализмом; все ещё не хочу ни излишней документальной жести, ни идеологических затыков, только фантастическое приключение и оптимистичный финал, как бы это ни звучало. И не забыть про воздушную тревогу на этот раз. 😽

Наверное, метро-0 обломает часть читателей, но с реальным продолжением раньше конца осени никак не справлюсь. Колотить хоботом по клавиатуре без оглядки на контекст тоже очень весело, но слишком люблю возиться над литературным косплеем, не могу на него забить.

Есть, конечно, вариант выкладываться по главам, но мне так неудобно.

За большинство галочек отвечает историчка (за оставшиеся — сильм).

#метро
Грубых исторических косяков (из тех, что я вообще заметила) в "Немыслимом" два: один совсем смешной, потому что референс оказался из 90х, просто кондовый и очень уставший, а второй — вряд ли Шелленберг открывал свой кабинет сам и имел от него ключ: таким важным начальникам это делает специальная служба или адъютанты (которые наверняка ухитрялись терять этот ключ; один раз его точно стащил Штирлиц).
Исправлять нет сил моих, будет художественным допущением. Не айфон из кармана достал и ладно.

#метро
Кмк Мюллер и этого не успел; откуда ж он мог знать, что Шелленберг прибежит драться? Он сам никогда бы так не сделал.