Циничная просоветско-консервативная риторика, ныне выродившаяся в пресловутый социал-шовинизм, ищущая объяснения устойчивости системы, традиционно апеллирует к отсутствию подлинного политического несогласия ("некому повести народ"). Такой позиции легко находится великое множество иллюстраций. Между "властью" и "оппозицией" несколько десятилетий существовало нечто наподобие золотых дверей — можно было побыть главой чего-нибудь при правящей партии, а потом стать оппозиционным журналистом и фрондирующим профессором; побыть министром, а затем резко оппозиционным социал-демократом и т.д. Плескавшаяся в роскошном демонстративном потреблении либеральная общественность постоянно напоминала всем о том, что она является бенефициаром сложившейся системы; что в качестве своей конечной цели она совершенно чётко видит сделку или ограниченный по масштабу переворот, который не разрушит общественный строй, а укрепит его, превратит в "цивилизованное правление" посредством институционального оболванивания масс, а не прямого террористического насилия. Как чаще всего происходит в условиях зависимого развития, эта стратегия оказалась бесперспективной — излишне затратной, опасной и непредсказуемой для тех, кому она была адресована как предложение, в итоге кончившись полным политическим и социальным разгромом этой самой общественности, когда она решилась, наконец, "поиграть в восстание".
Что, однако, удивительно, этот разгром не только не привёл к политической перегруппировке резко ужавшегося и переместившегося зарубеж либерального лагеря, но даже и расширил его влияние за счёт большой части левых. Посмотрев на разного рода уехавших политиков, журналистов, философов и прочих, продолжаешь видеть в них радикальное социальное и даже теоретическое сходство с пресловутой властью. Ни те, ни те не ставят под вопрос ни крайне неочевидную межгосударственную политическую констелляцию, ни собственность, ни широкий набор реакционных исторических и политических мифов; ни те, ни другие не хотят ничего, кроме "умеренного в рамках законности"; ни те, ни другие не отличают себя от специфического сознания, в рамках которого жизнь в целом приемлема, а политические разногласия опосредуются признанием власти государственно-капиталистического аппарата. Словно невидимая пуповина связывает широчайшие круги таких деятелей слева и справа, заставляя их с остервенением сопротивляться признанию полного своего банкротства. Это габитус, описание которого, в том числе в области науки как любовь к пустому мудрствованию, небезынтересно, но который, вопреки облюбованной риторике о друзьях и врагах, исключает всякое подлинное политическое размежевание.
Почему так? Сравнивая положение с историей великих революций, отвечавших на кризисы не менее глубокие чем нынешний, бросается в глаза именно габитуальное противоречие классов, вокруг которого в том числе консолидировались политические битвы. Объяснение, исходящее из беспрецедентной социальной интеграции, достигнутой в государстве всеобщего благосостояния, уже также глубоко анахронично. Одномерность современных людей, хотя и не исчезла как факт, уже давно лишилась своей "пряничной" части, став обычным угнетением простонародья. Либо есть что-то, что препятствует появлению на исторической сцене "новых людей", либо есть принцип их организации, который мы, будучи сами их частью, в упор не видим, будучи неспособны стать классом "для себя".