Прогресс — это улитка
Эту сакраментальную фразу сказал Гюнтер Грасс, рассуждая в беседе с Бурдьё о провале пресловутого 68 года. Радикальные революционеры, часто объективно более свободные от идеологии, "перепрыгивают" косное общество культурно и политически, совершают "большой скачок"; но даже одержав политическую победу, они не способны одномоментно поднять общество до своего уровня, а потому сталкиваются с закономерной и неизбежной "контрреволюцией", за которой стоит объективная невозможность общества развиваться с такой скоростью и, тем более, делать это без смены действительных общественных отношений.
Можно возразить, что "настоящая" революция — та, которая ставит вопрос не только о культурных формах или даже о политической власти, но и об отношениях собственности, т.е. об общественном строе в целом, в этом отношении должна быть более успешна. Создавая объективные условия, способствующие развитию общественного сознания, единственно адекватные им, она должна в этом новом нравственном континууме как бы устранить идеологию в её корне, дать в полную силу заработать рациональному арсеналу Просвещения, дать наконец опровергнуть идеологию, которая перестаёт быть необходимой; социальная эволюция должна начать совершаться без политических революций.
Проблема заключается в том, что актуально стоящая перед таким обществом задача состоит не только в разумном осмыслении своей действительной жизни, но и в постижении и реинтеграции всего социального, культурного и психического наследия старого режима. В действительности людей неизбежно интересует не только вопрос о том "как обустроить Эту Страну", но и большой комплекс глубоко аффективно и экзистенциально заряженных вопросов, которые в принципе неуместны и неадекватны новому обществу; "почему мою мать сожгли белогвардейцы", "почему сосед зарубил топором моего отца", "какое наслаждение я получал в том мире" и т.д. Поскольку новое общество не даёт возможности наслаждаться по-старому, не даёт того успокоения в омертвевшем тождестве, стабильных уровне и модальностях страдания, каким располагают даже самые угнетённые старого общества, единственной достойной целью становится та или иная форма психической регрессии, сладострастная тяга к изолированному и принуждённому к примирению понятию старого наслаждения. Поскольку разумная и просвещённая действительность несовместима с этим старым опытом, отделена от него пропастью действительного исторического прогресса, единственной формой этого "возврата в золотое детство" является фашистская мифологизация.
В этом состоит проблема фильма "Сибириада" и, шире, всей культуры и идеологии реставрации, пустивших свои ядовитые корни ещё во ходе деградации революционного режима. Желая докопаться до самой глубинной правды, до самых непроницаемых основ духовной жизни, он не способен сделать это, не изобретя мифологических вечных сущностей (природа, религия, род, ценности...), затушёвывающих и вытесняющих знание об историческом прогрессе, которые надо выдавать за entia rationis народного духа. Эти сущности, представляющие из себя вневременную ложь, тщетно служат цели достичь таки "славной старины" непроницаемо инфантильного, непосредственного опыта; как заведомо построенные на вытеснении и репрессии, они лишь умножают злобу и фрустрацию людей, делают их по-настоящему авторитарными личностями, которым всегда не хватает лишь надавить ещё сильнее, чтобы вернуть всё взад. В действительной жизни такие личности пользуются возможностями новой нравственности лишь для того, чтобы заражать других этим несбыточным, фашистским фантазмом, параноидально веря, что лишь они сохраняют верность идее Блага; растравливать эту нехватку, пока, наконец, их не образумят силой. Особенно эта проблема обостряется, когда реставрация порождает в действительности огромную массу деклассированных людей, для которых фофудья — единственное, что, как им кажется, может связать их с собственным желанием. "Постмодернизм" — это принудительное примирение.
