Против настолок

Всякое развлечение, приносящее удовольствие, а не напоминающий его телесный аффект, существует в строго очерченном, но бесконечно извилистом коридоре между излишней сложностью и фамильярностью, или, что суть одно и то же, зависимостью. Если первая отталкивает несоразмерностью потраченного времени и полученного удовольствия, что пока не может получить описания, то вторая, наоборот, быстро теряет свой субстанциальный смысл и требует растворения аффектов в себе как в медиуме, где они лишаются тем самым спасительного преображения в истине дела, называемого азартом. Лишённые этого опосредования, они не только теряют свой интерес, основанный на не прояснённой до конца связи со всеобщим, но и воспринимаются как упадок нравов; занятие, которого бы лучше вовсе не было. Это последнее — неисчерпаемый источник стыда, осмысляемого современной буржуазной психологией как часть бесконечно расширяющей своё присутствие тяги ("крейвинга"); куда важнее, однако, что источник этого чувства по своей природе морален, как морально и осуждение "пустых развлечений" без понимания сути этой пустоты.

Популярность настольных игр есть, попросту говоря, распространение выхолощенной и пустой практики. Эта практика структурирует действия и чувства людей, предлагая лишь суррогатное, мифологическое, лишённое достоинства дело, в котором это единство обретает свой повод. Будучи, с одной стороны, непритягательны сами по себе (вся новизна настольных игр есть чисто формальное варьирование "правил"), они, с другой, не очерчивают горизонты нравственной общности, называемой дружбой, оставляя игрокам лишь собственную игру аффектов поблизости от других. Настольные игры сложны и фамильярны одновременно.

Фамильярность настольных игр ни в чём не проявляется больше, чем в их сходстве с семьёй, в их обоюдной враждебности коммунизму. Идея коммунизма всегда мыслилась как нечто, освобождающее внутреннюю истину человеческого рода, нечто, о чём, среди прочего, свидетельствует счастье, свойственное дружбе. Коммунизм враждебен семейному скудоумию так же, как и фамильярности буржуазного общества, терпящего аффект только в его выхолощенной, отчуждённой форме. Неудивительно, что вопрос революции почти лишился конкретного, утвердительного измерения — высвобожденное лучшими общественными отношениями время, как кажется, можно ныне только проиграть.

Напрасно читающий будет искать в недовольстве настольными играми неспособность или нежелание наслаждаться жизнью. В иные, более счастливые времена, жизнь мазалась веселой краской и за простыми беседами, и за музыкой, и за сигаретами; но прежде всего тогда стоял тот азарт, который только и связывает повреждённую частную жизнь с утраченным единством мира.