И помимо этого есть еще одна задача — поддерживать контакт. Мы все функционируем очень по-разному, но речь устроена так, что ее базовая задача — поддерживать контакт и привязанность в другому. Вся наша речь сформирована для этого.

Человек, который слушает такую речь — прерывистую, повторяющуюся, нескладную, или даже агрессивную — может занять метапозицию и увидеть, что это не совсем лично на него направленная речь. Хотя в какой-то части это, конечно, так — человек разговаривает именно с нами. Но если помнить о метазадаче этой коммуникации — пусть такого ломаного, неинтересного, с рациональной точки зрения, разговора — становится легче.

Мы не “обогащаемся” через это, не усваиваем какую-то мудрость, мы слушаем бытовые вещи: кто где болеет, как ходил в магазин и что купил или забыл купить, как живут внуки подруг мамы/папы. Но если помнить, что метазадача этого разговора — поддерживать коммуникацию доступным человеку способом, пусть не идеальным, это помогает не перегружаться аффективно. Так мы строим отношения, так мы поддерживаем привязанность — как умеем. Внимательное присутствие — физически, психически быть рядом, слушать, и по возможности, если не получается быть нейтральным, то хотя бы вежливым. А если ресурс есть, то быть человеком, который интересуется, спрашивает детали, просит рассказать подробнее, спрашивает, почему человек так думает, с чем это связано. Конечно, речь не о допросе, а о том, чтобы помочь ему создавать эти связи и почувствовать, что то, что он говорит, важно.

От того, что наша мама, бабушка или соседка расскажет, как у нее болит, наша жизнь не изменится, более того, мы можем испытывать бессилие, что не можем помочь облегчить боль, но функция такого разговора — совсем в другом. Это направленное внимание на другого и, по возможности, проявление интереса, так же как с ребенком. Нам неинтересно, как он построил пирамидку, но мы задаем вопросы: почему такой цвет, как тебе это удалось, а покажи еще, что ты умеешь. Мы все понимаем, зачем нужна эта коммуникация.

Второе.
Из этого вытекает следующий пункт: мера нашего присутствия в коммуникации с пожилым человеком, наш “вес” — разный. Если в разговоре со сверстником или просто взрослым человеком контакт более равновесный, то в разговоре с пожилым — нет. Пространство контакта создается прежде всего для него. Условно вес ребенка в коммуникации — условно 80%, а наш — 20%, в разговоре с пожилым — примерно так же. Мы проявляем инициативу, спрашиваем, подбадриваем, эмоционально поддерживаем. Мы не вносим свою личную историю, не спрашиваем совета, не делимся кризисами — потому что это разные “весовые” категории. И это может быть трудно, потому что, например, 10 лет назад было иначе, и наш “вес” в отношениях с пожилым человеком был другим.

Мы себя как будто немного дисконтируем, чтобы для него была создана среда. Мне хочется здесь сделать дисклеймер: для многих такое положение может быть особенно трудным из-за того, что себя приходится как будто бы преуменьшать, и может быть обидно “а как же я? почему он не спросит, как я?”. Еще это может переживаться как что-то унизительное — что мы кого-то эмоционально обслуживаем. Но на самом деле такая коммуникация, где вес неравный, — это залог нашей психической гибкости, нам нужно такое уметь. Позиция, где нас условно 20%, очень важная. И если она переживается как унизительная или вызывает злость, то, наверное, стоит подумать, где в других сферах жизни происходит то же самое. Потому что, скорее всего, это переживание мы принесли не совсем туда. Если нам унизительно и больно от того, что кто-то занимает больше места, это значит, что где-то еще мы не можем быть равными партнерами. И эту задачу нужно решать там, а не в отношениях с пожилым человеком.

Потому что, повторюсь, у коммуникации с пожилым человеком совсем другая задача.