Про запахи и старение

В том подкасте с Harold McGee я неожиданно споткнулась не на молекулярной теории, а на одном из, казалось бы, мимолётных сюжетов. Речь зашла о вкусах и запахах, которые одни считают невыносимыми, а другие — деликатесными. Кинза, которая кому-то пахнет мылом. Пармезан, в котором можно уловить ту же молекулу, что и в рвоте. Попкорн из микроволновки, ассоциирующийся у части людей с испорченным белком (я из этих).

Он упомянул эксперименты с близнецами на ярмарках, чтобы выяснить, что чувствительность к таким запахам может быть генетически обусловлена, но не обязательно. Исследователи из Monell Chemical Senses Center приглашали однояйцевых и двуяйцевых близнецов попробовать свежую кинзу и описать вкус. Оказалось, что одинаковая реакция на кинзу чаще встречается у однояйцевых близнецов — что указывает на генетический компонент в восприятии вкуса. Но при этом исследование также подтверждает важную роль культурной среды и раннего сенсорного опыта: например, у людей, впервые попробовавших кинзу во взрослом возрасте, она чаще вызывала ассоциации с мылом (из-за сходства ароматических молекул с компонентами моющих средств).

Сложные или «пограничные» запахи (на грани съедобного и несъедобного, живого и разложившегося, интимного и постороннего) чаще всего требуют сопровождения: кого-то, кто скажет, что так и должно быть. Или — что это нормально. В общем, опять, чтобы понять “сложное” требуется некоторое дополнительное усилие по самообразованию и/или подходящую среду, чтобы опыт возник сам собою.

Меня это заставило вспомнить о запахе, который в нашем обществе редко обсуждается вслух. “Запах старости”. Он описывается как нечто узнаваемое — «бабушкин шкаф», «старые подушки», «запах дома после болезни». В научной литературе он связан с веществом nonenal — альдегидом, образующимся при окислении жирных кислот в коже. Его концентрация увеличивается с возрастом, начиная примерно с сорока лет, и он не устраняется обычными средствами гигиены. Он не всегда неприятен. Но почти всегда — маркер. Того, что тело стало другим. Что изменились плотность тканей, состав кожного сала, поведение бактерий. Что-то закончилось — или почти.

Я начала думать о том, насколько реакция на этот запах — культурно опосредована. Насколько он «отвратителен» именно тем, кто живёт в изоляции от тел — возрастных, хрупких, замедленных. Насколько по-другому воспринимается этот запах в культурах, где бабушки и дедушки — не абстрактная фигура, а часть повседневности. Где старость видима, слышима, ощутима. Где опыт старения — не внешний, а внутренний, знакомый по ритму дыхания, текстуре кожи, особенностям движения.

В нашей культуре тело стареющего человека всё чаще переводится в область невидимого — как нечто, нуждающееся в коррекции, дезодорации, маскировке. Отсюда и тревога, и навязчивое желание «не пахнуть старостью», не выдать себя — ни обонянию, ни взгляду. Но запах — упрямый носитель времени. Его трудно отредактировать. Он прорывается сквозь усилия выглядеть и звучать иначе. И если уж говорить о sensorium, о телесной памяти, то, возможно, это как раз то, что возвращает нас к неконтролируемому, неуправляемому, к тому, что не сверяешь по чек-листу self-care. А значит — к тому, что по-настоящему живое.

Мы часто неосознанно классифицируем запахи по шкале близости: свой — чужой, детский — больничный, юный — уходящий. Но любопытно подумать, что именно отвращение может быть, как писал Батай, формой подавленного влечения. То, что невыносимо, — часто то, что оказалось слишком близко и возбуждающе (теряюсь, нужно ли тут сделать дисклеймер про возбуждение, а то психоналитические метафоры и эпитеты часто понимают буквально).

Тут еще важно сказать вот что. Мне не раз доводилось бывать в домах престарелых. Там не “запах старости. Я бы сказала, что это — запах нехватки рук. Запах отсутствия людей, которые могли бы успеть вовремя поменять постель, обработать пролежни, подать воду. Запах медицинских антисептиков и дешёвых чистящих средств. Его не стоит путать с телесной памятью человека, прожившего долгую жизнь.