Лонгрид про романтизацию классной старости и всемогущество.

Пока сидела на стадионе и ждала сына с общешкольного дня спорта (+30, духота, вот это вот все), прочитала текст одного уважаемого блоггера — о возрасте после сорока как моменте окончательной свободы.

О том, что теперь всё — наш выбор: кто рядом, чем наполнен день, насколько полон холодильник. И если что-то не так, значит, либо не захотел, либо выбрал не то. Звучало это как манифест — с энергией освобождения и уверенностью того, кто наконец вырвался из-под власти чужих сценариев. Мне понятна сила такого жеста. После долгого пребывания в системах, которые навязывают, задают, структурируют — любое «теперь я сам» звучит как триумф. Есть в том тексте чувство опоры: как будто кто-то, долго пробиравшийся сквозь бурю, выходит на твёрдую землю и говорит остальным — здесь можно стоять.

Я не спорю с этим правом. Более того, я понимаю, что иногда пережитое освобождение трудно высказать иначе, кроме как в максимуме. Я и сама после сорока стала чувствовать больше свободы. В том числе потому, что всё чётче стала ощущать конечность — времени, возможностей, тела. Именно предельность, а не уверенность, дала ощущение опоры.

Все это не появилось внезапно и не было прямым следствием усилия. Когда-то, много лет назад, я чуть не умерла и мне переливали несколько литров крови, чтобы я выжила. Я пережила, как и многие, несколько тяжёлых кризисов, которые выбивают из иллюзии всесилия и неожиданно остро проясняют приоритеты. Но даже это не было бы возможным, если бы рядом не было среды — подруг, поддерживавших меня. Если бы не было накопленного пространства терапии — 16+ лет в общей сложности. Если бы у меня не было денег, времени, элементарной безопасности (в мой дом не прилетали дроны, хотя по дому моего детства стреляли из ружья, 90-е гг), ресурса — и физического, и эмоционального.

Иногда я думаю, что многое из того, что мы называем «усилием», работает только потому, что оно падает на подготовленную почву. И не всегда подготовленную нами. А когда этой почвы нет — усилие уходит в песок. И всё же разговор о личной свободе без учёта контекста меня обескураживает.
Психика не следует инструкциям. Психические процессы текут долго, медленно, со своей скоростью. Они требуют повторяемости, телесного участия, устойчивых условий, которые невозможно создать исключительно за счёт воли или усилий.

Наша культура любит идею силы характера: свернем горы вопреки всему. Но эта сила чаще всего работает в уже поддерживающей среде. Где и в каком состоянии оказываются победители мы все с вами прекрасно знаем. Чем заканчиваются маниакальные периоды жизни — тоже все в курсе.
Если кто-то справляется один, без помощи, в аду обстоятельств — на мой взгляд, это не повод для героизации. Это, скорее всего, означает, что у него были невидимые преимущества, check your privilege, как говориться. И тут я выскажусь против шерсти: героизация часто дискредитирует и “героя”, и публику. Особенно в наше время смены общественных парадигм и вызовов этике. Однако я согласна с тем, что усилия важно видеть, замечать и разделять с кем-то, показывать, что вот еще так бывает или вот еще так можно поступать — по сути это что-то противоположное чествованию героя.

Еще я думаю о том, насколько наше восхищение «сильными» людьми (подсматривание за восхитительными старушками в соцсетях сюда же) связано с трудностью смотреть на собственную уязвимость. В нарративах вроде «если я смог — и ты сможешь» легко не заметить, как мы быстро назначаем кого-то «слабым», только потому что он не вписался в наш темп или в наш ритм усилий. Таким людям как будто вручается невидимый мандат на стыд — чтобы они продолжали стараться, чтобы не дестабилизировать наших хрупких внутренних победителей. По сути, это требование, обращенное к себе в том месте, где нам бывает трудно с уважением относиться к собственной ограниченности и/или слабости.