Золотой свет огромных хрустальных люстр дрожал и рассыпался тысячами искр на натёртом до зеркального блеска паркете бального зала. Воздух, казалось, был соткан из ароматов дорогого парфюма, воска тающих свечей, сладкого шампанского и едва уловимого запаха тайны.
Главное правило этого вечера было простым, но беспощадным: лица гостей должны быть закрыты.
Здесь не существовало имен, титулов, возраста и старых обид. Маскарад стирал границы, превращая реальность в изысканную иллюзию. Под сводами величественного зала кружились не люди, а образы. Маски из тончайшего фарфора, обтянутые тяжелым черным бархатом, украшенные золотой росписью, перьями экзотических птиц и сверкающими драгоценными камнями, заменяли лица. Кто-то прятался за ликом хитрой лисы, а чьи-то глаза холодно блестели из-под кружевных узоров полумаски домино.
Шёпот сотен голосов сливался в единый гипнотический гул. Люди говорили тише, чем обычно, словно боясь, что их узнают по тембру голоса. Но в этой тишине крылась невероятная смелость. Анонимность даровала свободу: скромники сегодня вели себя дерзко, заклятые враги обменивались любезностями, не подозревая, кто стоит друг перед другом, а влюбленные, чья связь в обычной жизни была под запретом, могли открыто касаться друг друга. Оркестр заиграл томительный, медленный вальс.
В одной из пар кружилась девушка. Её волосы благородного иссиня-чёрного цвета были уложены в идеальный, строгий пучок, обнажая точеную шею и плечи. Тёмно-синее платье из тяжелого шелка сидело словно вторая кожа, выгодно подчеркивая каждый изгиб ее фигуры, а серебряная маска, усыпанная крошечными сапфирами, скрывала лицо, оставляя открытыми лишь проницательные, насмешливые глаза.
Пэнси Паркинсон чувствовала себя в этом зале как хищница в загоне с сытыми овцами. Она кружилась в танце: сначала в руках статного лорда в бархатном камзоле, затем, повинуясь рисунку контрданса, легко скользила в объятия следующего кавалера. Музыка пленила, лишала разума, заставляла отдавать себя без остатка этому бесконечному хороводу огней и шелков. И в этом была главная слабость здешних гостей – тех, кто кичился своим древним родом, золотом и неприкосновенностью. Они настолько ослепли от собственной важности, что перестали чувствовать окружающий мир. Пэнси пользовалась этим филигранно.
Очередной поворот, легкое касание руки партнера, ее пальцы на секунду задерживаются у ворота его жилета — и тяжелая золотая булавка с редким изумрудом уже исчезает в потайном кармане ее юбки. Шаг назад, грациозный поворот спиной к проплывающей мимо надменной графине — тонкие ногти Пэнси почти невесомо, одним точным движением расстегивают крошечный замочек жемчужного колье, и нить тяжелых океанских жемчужин бесшумно соскальзывает в ее ладонь. Ни один взгляд не успевал уловить подвоха. Для нее этот танец был искусством воровства, издевательской насмешкой над их слепотой.
Бал шел безупречно.
Чуть поодаль, у высоких арочных окон, скользила взглядом по залу Эллисон. Она тоже получила приглашение на этот вечер, но держалась совершенно иначе. Ее темно-бордовое платье цвета выдержанного вина мягко струилось по телу при каждом шаге, переливаясь в свете свечей, а густые, роскошные волосы были свободно распущены по спине, спускаясь тяжелыми волнами ниже талии. Темная бархатная полумаска придавала ее чертам загадочность, скрывая спокойную, холодную настороженность.
Оркестр тем временем увеличил темп. Скрипки заиграли пронзительно, почти истерично, подводя вальс к своей оглушительной кульминации. Пары закружились еще быстрее, шлейфы платьев взметали вихри пыли, каблуки отбивали четкий, гипнотический ритм.
Дамы танцевали, а кавалеры кружились их, и одна из девушек сделала шаг навстречу новому мужчине, приготовившись к новому изящному танцу. Но закончить движение ей не удалось.
Мужчина в маске льва вдруг резко сбился с шага. Его пальцы судорожно впились в воздух, из горла вырвался сдавленный, хриплый звук, и он с глухим, тяжелым грохотом рухнул прямо на зеркальный паркет, увлекая за собой стоявший рядом столик с хрусталем. Звон разбитого стекла эхом ударил по сводам зала.
Музыка захлебнулась и оборвалась на полуноте. Оркестр замер. Танцующие в панике отпрянули, образовав вокруг упавшего неровный круг. По бальному залу прокатился испуганный женский вскрик, утонувший в мгновенно повисшей, могильной тишине.
Золотая маска съехала с лица мужчины, обнажая застывшие, широко распахнутые в пустоту невидящие глаза.
Он больше не дышал.
Люди сразу переполошились.
Это было слишком громко, слишком внезапно и невыносимо публично для общества, привыкшего прятать любые грехи за закрытыми дверями будуаров и тихими шепотками в курительных комнатах. Бал раскололся надвое в ту самую секунду, когда тяжелое мужское тело с глухим, костяным стуком рухнуло на зеркальный паркет, увлекая за собой столик с тончайшим богемским хрусталем. Звон бьющегося стекла подействовал как спусковой крючок.
Дамы сдавленно вскрикивали, инстинктивно вскидывая ладони в шелковых перчатках к лицам, и, шурша тяжелыми подолами атласных и парчовых юбок, торопливо отступали назад, пока спины не упирались в холодные мраморные стены. Кавалеры замерли, напряженные, сбитые с толку; руки многих непроизвольно потянулись к внутренним карманам камзолов и фраков — туда, где покоились волшебные палочки или фамильное оружие.
Музыка захлебнулась на пронзительной, дрожащей ноте скрипки. Оркестр затих, словно музыкантам перерезали связки, и над залом повисла удушливая, наэлектризованная тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием десятков испуганных людей.
Кому верить?
Этот вопрос повис в воздухе тяжелее дыма от сотен оплывающих восковых свечей. Маски, которые еще несколько минут назад дарили упоительную свободу, дерзость и легкую тайну, в один миг превратились в пугающие, бездушные щиты. Фарфоровые, кожаные, украшенные бисером, золотом и павлиньими перьями — они скрывали не лица, они скрывали истину. Каждый в этом зале мог оказаться хладнокровным убийцей. Мужчина, который минуту назад шептал вам на ухо галантный комплимент, или дама, чей локоть случайно коснулся вашего в повороте контрданса, — под масками они все выглядели одинаково чужими и смертельно опасными. Доверие испарилось, оставив лишь животный, парализующий страх.
Эллисон Роуф была единственной, кто не сделал ни шагу назад.
Ее темно-бордовое платье цвета переспелой вишни мягко скользило по полу, когда она бесшумно вышла из оцепеневшей толпы. Свободно распущенные густые волны волос качнулись по спине, на секунду обнажив точеную линию шеи. Бархатная полумаска скрывала верхнюю половину ее лица, но линия губ была строго сжата, а в движениях не читалось ни тени паники – лишь ледяная, хирургическая сосредоточенность.
Она подошла к распростертому на полу человеку и плавно опустилась на корточки прямо перед ним.
Погибший лежал неестественно плоско, словно жизнь покинула его тело еще до того, как он коснулся пола. Золотая маска съехала набок, приоткрывая землисто-серый профиль, стекленеющие зрачки и тонкую нить слюны в уголке рта. Он не хрипел, не бился в конвульсиях – он просто оборвался, как перерезанная струна.
Эллисон не стала тратить время на проверку пульса на шее. Она наклонилась ближе, чувствуя, как от паркета веет холодом, и осторожно просунула узкую ладонь под спину погибшего, прямо сквозь складки тяжелого, шитого серебром бархатного камзола.
Post #267
25