кофе напролёт ☕️

КЛАРК КУЛИДЖ
из “The Crystal Text”

*

Он достаточно острый, чтобы смягчить воду.
Порции вещества, насколько быстрые?
Устранения, последовательные, из пространства,
замков на амулете, морских вод,
порции невидимые с любой стороны или точки зрения,
насколько ритуально, насколько делимо, насколько полно спокойствием?
Протягивание руки к ручке, достаточная причина,
чтобы засиять, когда невидимо.
И порезы света, насколько мало напряжение.
В руке, в досках, в безлунную ночь.
Когда далеко за пределами места, где разразился шторм.
Где я внимателен перед камнем.
 
Кристалл поврежден, но не подлежит спасению.
Появляется глиняный кувшин тумана, пучок водосборников
любопытно усредняется, поэтому я уничтожу его. Это поражает меня.
Я отвечаю на это, мазком по зудящему запястью, вырубаю весь
участок земли до ямы за год
и пропеваю его дюйм за дюймом. Притворись, что ты не дашь себя
в долг, и что ты – кристалл. Стены не выдерживают его.
Он поворачивается налево от света. Здравомыслие
хрупкости не спасёт тебя, его взгляд.
Пучки, это о чём-то говорит, пучки, что не образуют
единого целого. В дырах, которые он часто посещает, их нет.
Перестань думать, чтобы писать. Ложись спать, и пусть это произойдет.
 
Анти-вакуум. Анти-задумчивость.
Случайные размышления? Трещины в оболочке.
Эта вещь ничего не хочет, ни в чем не нуждается.
Я взгляну на нее мельком, пристально, взглядом,
который навевает полу-бодрствование. Голубая снежинка,
упавшая с неба, и как она туда попала?
На что я смотрю. Во что заключены события?
Идеально, но так ли это, тогда понятно? Неподвижное устройство.
Я мог бы закрыть все это чернилами? Например, что там внутри?
Частички внешнего, перетасованные и изолированные.
Составь список и останься без него. Остановись.
Подними своё оружие. Вот тот, который сопротивляется намерениям.
 
Если уж на то пошло, зачем знать какой-то минерал?
Иногда я бы предпочел, чтобы знание было удовольствием
от того, что я беру любую книгу с верхней полки, длинная
рука дотягивается до этого рычага.
Некоторые говорят, что вещь тоже свет. Скорее даже наоборот.
Объект исследования. Фраза – тоже волна.
Вырезанная, чтобы лучше видеть. Глядя на углы, созданные не человеком.
Если на то пошло, поток не оставляет ни одного направления, но
следует им всем. Чтобы ничего не осталось на месте.
Пусть это движется здесь по всем направлениям. Спасайся от скуки,
пролей свет на покров.
Нам не всегда приходится видеть, как ты думаешь, что ты – кристалл.

#мойперевод

КЛАРК КУЛИДЖ
из "The Crystal Text"

*
Луна появляется на потолке. Каждый кто
приходит узнать сюда приходит узнать это.
Но кристалл – вял. Только писать только
думать в трещинах. Думать - значит ничего
не записывать. Все это одинаково плавно
переходит в ряд. Ряд перламутровых ручек,
не имеющих ничего общего с кристаллом. Да
и не из лепестков он сделан, как можно подумать. В дальнейшем
будет отменено по мере того как будет расти. То, что
выросло, и только это. Склонившись над кристаллом,
они все гадали, что же дальше будет написано.
Будет ли это из-за кристалла и ясности. Никто
не задумывался, как кристалл пускает явные корни.
Если бы только речь могла говорить. Если бы только разговор
мог перемалываться под волевыми ногами. Кристалл
был не в фаворе, вне любого подобного пространства и времени.
Поскольку говорение не укоренилось бы в нём, снисхождение
не выболтало бы его. Целый том мыслей
потрачен впустую, разложенный по полочкам так же
как может быть почищен зуб, но ведь зуб больше
не живёт в голове. Этот кристалл, такой же вялый,
как челюсть, что можно потерять. Земля
сдвинула их, и я подумал, еще одна странность, еще один адрес.
Мысль всегда дальше, о продвижении вниз по чёткой линии.
 
Всё это слишком скудно. Вода никогда не скудна,
кристалл заставляет меня думать или. Как и мои знаки.
Как и любая такая закваска может обратить мой кристалл в страх.
Но это не моё. Обладание кристаллом
не входит в планы. Или процессия кристалла,
как вхождение в город. Ворота были каменными,
простыми и не оставляли мыслей. А если и оставляли,
то слабые и забытые. Но моё письмо сбивчиво.
А сейчас ещё даже не утро. Луна
на потолке. И кристалл на доске.
 
И всё то время пока я входил внутрь, я был синий от страха,
но кристалл уменьшил бы мою тревогу. Я записал
цифры, шесть, для обычного кристалла.
О числах нельзя думать, но кристалл
может занять мой ум. Сделать тебя объектом
среды, объект всегда окружает. И я
никогда не определю мои основания. Никогда
не сделаю этого. Стороны жизни, хоть какие-нибудь.
Целые числа тогда, чтобы удержать прозрачность. Здания,
чтобы окружить их и вдохнуть в них другую жизнь.
Приют света. Из того, что говорит луна, как мало же
мы слышим. Если бы только тельце, планета
была бы на столе. Он представляет венчание воды и
удара. Всё же, кристалл принимает ноль,
центр между моих глаз. Моё здоровье и последующее
враньё.

Персонаж написал стих, с очертаниями
кристалла. Персонаж позади. Был ли он
рад этому или хотел вообще, зависит от того,
будет ли уменьшаться то, что защищает кристалл.
Всё это уходит со стихами, все это уходит тут же, прочь.
Заканчивай, продолжай, радуйся ярким неудачам, кружись
в снопах подобий ночи.
Равномерность кукареканья с наступлением рассвета.
Засыпание снова, замершее начало, рассеивающее
возрастающий покой. Матери в гнезде нет.
Затем. Поверь. Видимость усиливается
за счёт заземления всех волокон, даже оптических если.
Даже неподвижного лица. Как например, обычные грани
для маскировки воды. Яркое целое
драгоценного камня на столе.

Если бы я мог безучастно стоять в речи кристалла.
Близость дышащего. Звенящая сфера,
осёдланная ручками. Раскалённый шар, завидующий верёвкам.
Блеск конечного продукта на всех стойлах. Это не
драгоценный камень, но настоящее равновесие стоячей воды.
Будто весь объём надуманной работы отдал дочери.
Лучшее. Остался после бойни стоять,
как без ручки. Мои глаза снова видят и ничего не
параллельно. Никто не удивляется, и земля
понятна. Конечная точка. Рядом маятник.

#мойперевод

***
Набросок света простого – графитовый, диагональными штрихами ниспадающий в окне мгновения. Укажет, куда дует время? Или дождя, от которого хочется пить, шелушится кожа и трескается земля. Напьются им только мёртвые и бельё на верёвке треснет, как стекло. Сложу из осколков то утро, когда мы хоронили ветер, минуту молчания листьев, будто выкованных из железа, – ограду, заключившую нашу надежду на прохладу и рассеивание стены дыма пожаров, пустившей корни в наши лёгкие, мускулатуру снов и ткань ландшафта до самого горизонта, магистраль до которого завалена буреломом речей, отравленных монологичностью до  сердцевины – зерна одиночества. Фильм, показанный пустому залу. Над креслами в нитях киносвета многоцветная пыль. В спичечном коробке ночи заблудившийся шорох. Банкой пойманный отзвук присутствия. Ещё один штрих и мы распадёмся на атомы.

Пока не пишутся стихи, буду выкладывать фото

***
Время, когда линии на ладонях становятся глубже
от воспалённых назойливыми вопросами взглядов,
хватающихся за них, как за страховочные тросы.
Точка вдоха – мерцающий остров в океане иррационального;
выдоха – водоворот.
Поверхность модальна: зыбучие пески
под следующим шагом, хохот Януса во вращении монеты,
пронизывающий холодом и так контуженое ожидание
(чего? окончания? окончания страха? насилия?
фразы? на которую нет сил? слова, солёного, трубчатого,
хрустящего на зубах и под сапогом? обусловленной смерти,
переходящей в разряд daily routine, подаваемой будто аперитив к обеду?)
холст, чьи нити всё больше – волосы озера с каждым новым расцветом "кувшинок" Моне,
как стена под слоями масла белых ночей всё чаще – лицо –
третье, актёра или прохожего – мгновенный слепок пейзажа
в окне несущегося поезда – шестиугольный лоскут
разодранного собаками футбольного мяча – льдина воспоминания
в чёрных водах прошлого... когда чайка падала осколком в небо
цвета обожжённого дерева и мы – кто, раскрыв рот беззвучно,
обращался в амфибию, кто извлекал из коробка спички,
как недоношенные аргументы, поджигал, пытаясь что-то найти,
прояснить в т(хром)ающем, простуженном свете беспробудного дня,
многие ломал, словно исключениями правила, тождественные провалу,
врастающие друг в друга, проволокой, повиликой
расползающиеся по всему периметру воображения, –
списки приглашённых на казнь, расстрельнные,
от которых воздух решётчат и искусаны стены, –
выходя за пределы и там растворяясь, как взламывая страницы края,
текст вытягивается нитью, на конце которой зреет кристалл нечтения –
плод отсутствия, где мрамор рушится в противовес, оголяя свет до отказа,
мыслью поражён, пылью звёзд, нисходящей по траектории осени к месту,
не знающему ни названия, ни действия, ни лица, но – другое,
не обременённое категорией и категоричностью, подобно катамарану,
отнятому ветром у берега, без привязи, охваченному волнением, волей,
безразличием времени, бряцающим медяками секунд
в телах-кошельках перед самим собой, потому что боги канули в лето,
распавшись на атомы, капли,  то есть на диалоги теней,
плеск вещества (всегда за спиной), таянье дистанции
между камнем и эхом внутри него, восходящей паром над зеркалом тишины,
длясь междометием – динамической скульптурой, вылепленной из воздуха
и  порошка гласных, едва проснувшихся, зевающих,
потягивающихся под прохладным стеклом полога  подрагивающего утра,
и тут же осыпающихся кровью времени на протянутую ладонь ровесника века,
играющего в солдатики на разделочном столе, пока мы,
новоиспеченные хироманты, пытаемся не свалиться
в разрастающиеся овраги на теле реальности,
поддакивая любым знакам –
эквилибристике картофельной кожуры,
частоте протекающего крана,
орнаментам из яичной и ореховой скорлупы,
пережившим начинку коробкам,
возведенным в степень крепостей на свалках истории потребления,
комбинациям чирик-фьють-пиней с алеаторикой зуда на коже,
разбавленным сериями печёночных колик
и длинноухими прыжками брусничноглазых кроликов
на полях морковно-капустной олимпиады –
одним словом, чему-то общему, объединяющему пустырь,  пустырник и пустынника,
нащупать которое способен лишь слух,
вымоченный в ветре цвета косвенности,
с кусочками шёпота биполярных карликов,
сиропом сирены, мякотью  чуть тронутого ржавчиной золотого сечения,
выползающей из-под неутомимых молоточков эпохи
и застывающей комком на ракетке выдоха.

Американские коллеги пишут, что умерла поэтесса и исследовательница литературы Рэйчел Блау ДюПлесси, наш дорогой автор.

Скорбим.

Утешит ли, что опечатка только в слове «папа»?
Должно быть, это было «перо»,
упавшее на землю,
мрачное и сердитое
от зовущей, каркающей птицы.

И под конец я вспомнила маленькие деревни
и мои давние образы большого желания,
красивый город,
разноцветные здания с видом на воду,
много входов, много окон,

но не могла вспомнить, как туда добраться,
и плакала
прямо во сне,
оплакивала и плакала
в этом сне.

(Фрагмент из Черновика 85 в пер. А. Уланова)

Огромная потеря! Светлая память!

и мы идём, жонглируя числами,
бросая друг другу, как куски невкусной, лишней еды,
по поверхности мышцы Клейна, чувствуя,
как пространство загибает нас внутрь своей жажды,
будто хоботом слон к себе в рот,
когда с недеепричастного неба
уже начинает схождение первый снег небытия.

***

Тень мела выводит место,
замыкая силы в точке "быть",
лишённой центра, расшатанной до свечения,
но эта мимолётность не поддается фиксации,
когда пепельные утки подпирают свод,
пролетая над тобой в шестом часу юга, будто за шиворот,
и берег, до этого способный к принятию, уже не кажется желанной "землёй",
а – бормотанием, будто гласная выходит из долготы в тяжесть,
в металлическую неподвижность мёртвого маятника,
в которой: взгляд куклы смолистый,
вольфрамовая линия холма между альфой и адом,
или ядом, убивающим за секунду, как решение отправиться в путь,
хотя на часах ещё только три грамма света,
и бледной рукой луна выводит на стёклах последний иероглиф,
контурами напоминающий неокрепшее,
словно сотканное из телепомех, детское "нет" –
пыльца серебра на смятой обёртке пруда,
разбегающийся по лицу макияж
от сытого морем и криками альбатросов воздуха,
выложенный твоим сыном,
пританцовующий на столе орнамент из семян подсолнуха,
распадающийся, как воспоминание под тяжестью травмы,
от ощутимых толчков, вызванных бурением скважины
прямо за твоим домом, частотой достигающих пулемётного тремора,
как войти в живое рассечение снежинки воплем "ложись!"
и ощутить пульс её сердцевины, отражённой в тысяче граней холода,
или проникнув внутрь пчелиного глаза с лучом августовского солнца,
с преобладанием цвета опавшей листвы, нежели спелого абрикоса,
с привкусом мёда, пропитанного горечью дыма последних костров уходящего года,
вибрировать с неутихающим "жжжжжж..."
между двух слюдяных крыльев – зеркал двух мгновений
или витражей часовни-скарабея,
возле которой мы проходили за квант до комендантского часа
и слышали сдавленное бурление молитвы,
больше напоминающее горловое пение в подушку
или урчание голодного духа (живота?) в районе солнечного узла,
в котором летают нимфеи Набокова;

и ты подходишь сзади и закрываешь мне руками глаза –
темнота в темноте – и на секунду кажется, будто – повязка – приговорён,
но тепло ладоней растворяет ледяной фантазм,
омывая, как материнские воды рассвета -
игры солнечных ящериц на коже быстрого сна в половодье безречья,
слова, сорвавшиеся с орбит, крылатыми камнями парят
над полями не проросших значений, оседая в пустых саркофагах бутылок
на свалках литературоведческих битв, где вспененные тени формалистов
воскуриваются формальдегидом над останками бритв Якобсона,
бивней Тынянова, клыков Шкловского;

не важно, т.е. немеет значение –

(от удара? недостатка слов? - когда смысл так и не раскрыт,
а может его и не было вовсе (ключ утерян или проглочен), как тебя ,
когда я пришёл в назначенное место
и обнаружил тень мела седую веслом в галактических дебрях трав,
стимфалийских птиц, клюющих последние крошки фундамента,
чьи крики – скрежет булатных доспехов или лязг блатной возни
в кишках подворотен, прокисшие чеки, кубло размагниченных лент,
перфокадры нервов реки, выползающей из девятой комнаты ада,
кубок лузера из черепушки люцифера,
лазер, воскресший из блистера нейролептика,
деньги, обращённые в камни, камни, обращённые в мясо
для левитирующих над помойками собак,
обращение, без препинания гоняющееся за своим хвостом,
ставшее эхом – прядью ветра, чёлкой кедра)

откуда ты, с (у)топей севера или сахарного юга,
сколько ты пережила метелей и засух,
в каком шкафу ты хранишь верхнюю одежду, скелетов и черепки посуды,
битой в дни гнева, насколько дословно твоё дерево рода,
в каком году, месяце, дне любовь лишила тебя действенности – чепуха,

важнее:

какую форму ты принимаешь,
чтобы взбираться по верёвкам дождя и смотреть на меня с облака,
каких струнок вселенной ты касаешься, превращая меня в резонатор
или в мыльный пузырь с кусочком твоего дыхания внутри,
почему аккорд твоего ручеистого смеха, щепотки шагов
и прибоя лёгкой зелени глаз
слышится в раскатах бахианской токкаты ре минор,
особенно в дни воспаления времени на Досках Судьбы Велимира;