***
Время, когда линии на ладонях становятся глубже
от воспалённых назойливыми вопросами взглядов,
хватающихся за них, как за страховочные тросы.
Точка вдоха – мерцающий остров в океане иррационального;
выдоха – водоворот.
Поверхность модальна: зыбучие пески
под следующим шагом, хохот Януса во вращении монеты,
пронизывающий холодом и так контуженое ожидание
(чего? окончания? окончания страха? насилия?
фразы? на которую нет сил? слова, солёного, трубчатого,
хрустящего на зубах и под сапогом? обусловленной смерти,
переходящей в разряд daily routine, подаваемой будто аперитив к обеду?)
холст, чьи нити всё больше – волосы озера с каждым новым расцветом "кувшинок" Моне,
как стена под слоями масла белых ночей всё чаще – лицо –
третье, актёра или прохожего – мгновенный слепок пейзажа
в окне несущегося поезда – шестиугольный лоскут
разодранного собаками футбольного мяча – льдина воспоминания
в чёрных водах прошлого... когда чайка падала осколком в небо
цвета обожжённого дерева и мы – кто, раскрыв рот беззвучно,
обращался в амфибию, кто извлекал из коробка спички,
как недоношенные аргументы, поджигал, пытаясь что-то найти,
прояснить в т(хром)ающем, простуженном свете беспробудного дня,
многие ломал, словно исключениями правила, тождественные провалу,
врастающие друг в друга, проволокой, повиликой
расползающиеся по всему периметру воображения, –
списки приглашённых на казнь, расстрельнные,
от которых воздух решётчат и искусаны стены, –
выходя за пределы и там растворяясь, как взламывая страницы края,
текст вытягивается нитью, на конце которой зреет кристалл нечтения –
плод отсутствия, где мрамор рушится в противовес, оголяя свет до отказа,
мыслью поражён, пылью звёзд, нисходящей по траектории осени к месту,
не знающему ни названия, ни действия, ни лица, но – другое,
не обременённое категорией и категоричностью, подобно катамарану,
отнятому ветром у берега, без привязи, охваченному волнением, волей,
безразличием времени, бряцающим медяками секунд
в телах-кошельках перед самим собой, потому что боги канули в лето,
распавшись на атомы, капли,  то есть на диалоги теней,
плеск вещества (всегда за спиной), таянье дистанции
между камнем и эхом внутри него, восходящей паром над зеркалом тишины,
длясь междометием – динамической скульптурой, вылепленной из воздуха
и  порошка гласных, едва проснувшихся, зевающих,
потягивающихся под прохладным стеклом полога  подрагивающего утра,
и тут же осыпающихся кровью времени на протянутую ладонь ровесника века,
играющего в солдатики на разделочном столе, пока мы,
новоиспеченные хироманты, пытаемся не свалиться
в разрастающиеся овраги на теле реальности,
поддакивая любым знакам –
эквилибристике картофельной кожуры,
частоте протекающего крана,
орнаментам из яичной и ореховой скорлупы,
пережившим начинку коробкам,
возведенным в степень крепостей на свалках истории потребления,
комбинациям чирик-фьють-пиней с алеаторикой зуда на коже,
разбавленным сериями печёночных колик
и длинноухими прыжками брусничноглазых кроликов
на полях морковно-капустной олимпиады –
одним словом, чему-то общему, объединяющему пустырь,  пустырник и пустынника,
нащупать которое способен лишь слух,
вымоченный в ветре цвета косвенности,
с кусочками шёпота биполярных карликов,
сиропом сирены, мякотью  чуть тронутого ржавчиной золотого сечения,
выползающей из-под неутомимых молоточков эпохи
и застывающей комком на ракетке выдоха.