***

Тень мела выводит место,
замыкая силы в точке "быть",
лишённой центра, расшатанной до свечения,
но эта мимолётность не поддается фиксации,
когда пепельные утки подпирают свод,
пролетая над тобой в шестом часу юга, будто за шиворот,
и берег, до этого способный к принятию, уже не кажется желанной "землёй",
а – бормотанием, будто гласная выходит из долготы в тяжесть,
в металлическую неподвижность мёртвого маятника,
в которой: взгляд куклы смолистый,
вольфрамовая линия холма между альфой и адом,
или ядом, убивающим за секунду, как решение отправиться в путь,
хотя на часах ещё только три грамма света,
и бледной рукой луна выводит на стёклах последний иероглиф,
контурами напоминающий неокрепшее,
словно сотканное из телепомех, детское "нет" –
пыльца серебра на смятой обёртке пруда,
разбегающийся по лицу макияж
от сытого морем и криками альбатросов воздуха,
выложенный твоим сыном,
пританцовующий на столе орнамент из семян подсолнуха,
распадающийся, как воспоминание под тяжестью травмы,
от ощутимых толчков, вызванных бурением скважины
прямо за твоим домом, частотой достигающих пулемётного тремора,
как войти в живое рассечение снежинки воплем "ложись!"
и ощутить пульс её сердцевины, отражённой в тысяче граней холода,
или проникнув внутрь пчелиного глаза с лучом августовского солнца,
с преобладанием цвета опавшей листвы, нежели спелого абрикоса,
с привкусом мёда, пропитанного горечью дыма последних костров уходящего года,
вибрировать с неутихающим "жжжжжж..."
между двух слюдяных крыльев – зеркал двух мгновений
или витражей часовни-скарабея,
возле которой мы проходили за квант до комендантского часа
и слышали сдавленное бурление молитвы,
больше напоминающее горловое пение в подушку
или урчание голодного духа (живота?) в районе солнечного узла,
в котором летают нимфеи Набокова;

и ты подходишь сзади и закрываешь мне руками глаза –
темнота в темноте – и на секунду кажется, будто – повязка – приговорён,
но тепло ладоней растворяет ледяной фантазм,
омывая, как материнские воды рассвета -
игры солнечных ящериц на коже быстрого сна в половодье безречья,
слова, сорвавшиеся с орбит, крылатыми камнями парят
над полями не проросших значений, оседая в пустых саркофагах бутылок
на свалках литературоведческих битв, где вспененные тени формалистов
воскуриваются формальдегидом над останками бритв Якобсона,
бивней Тынянова, клыков Шкловского;

не важно, т.е. немеет значение –

(от удара? недостатка слов? - когда смысл так и не раскрыт,
а может его и не было вовсе (ключ утерян или проглочен), как тебя ,
когда я пришёл в назначенное место
и обнаружил тень мела седую веслом в галактических дебрях трав,
стимфалийских птиц, клюющих последние крошки фундамента,
чьи крики – скрежет булатных доспехов или лязг блатной возни
в кишках подворотен, прокисшие чеки, кубло размагниченных лент,
перфокадры нервов реки, выползающей из девятой комнаты ада,
кубок лузера из черепушки люцифера,
лазер, воскресший из блистера нейролептика,
деньги, обращённые в камни, камни, обращённые в мясо
для левитирующих над помойками собак,
обращение, без препинания гоняющееся за своим хвостом,
ставшее эхом – прядью ветра, чёлкой кедра)

откуда ты, с (у)топей севера или сахарного юга,
сколько ты пережила метелей и засух,
в каком шкафу ты хранишь верхнюю одежду, скелетов и черепки посуды,
битой в дни гнева, насколько дословно твоё дерево рода,
в каком году, месяце, дне любовь лишила тебя действенности – чепуха,

важнее:

какую форму ты принимаешь,
чтобы взбираться по верёвкам дождя и смотреть на меня с облака,
каких струнок вселенной ты касаешься, превращая меня в резонатор
или в мыльный пузырь с кусочком твоего дыхания внутри,
почему аккорд твоего ручеистого смеха, щепотки шагов
и прибоя лёгкой зелени глаз
слышится в раскатах бахианской токкаты ре минор,
особенно в дни воспаления времени на Досках Судьбы Велимира;