Ну ты и Алёша…

утро
ещё превращается в утро

свет лежит на столе
как вещь
что на ночь забыли убрать

я рядом ставлю стакан
а в стакане вода
и немного окна
отраженье

все мысли о маме
она там наверное
включит старый тиви
в той комнате где
когда-то учила меня
не бояться отца

за стеною смеются соседи
негромко
как будто бы знают
что завтра будет

на кухне всё тихо
и лишь холодильник
едва говорит
и снова молчит

я тоже учусь
молчать вместе с ним

Двери

Мне кажется, что время - это дом,
Где с каждым годом тише в коридорах,
Где звук, направленный в проём,
Едва заметен в тихих разговорах.

В нём комнаты хранят тепло и след,
И двери помнят каждое касанье.
В одной ещё не гаснет свет,
В другой уже готово расставанье.

И если всё, что было, не вернуть,
Не надо в каждой двери ждать ответа.
Порой единственно-возможный путь -
Открыть ту дверь, которой ещё нету.

Старый мост

Старый мост молчит за мною,
словно знает мой исход.
Ветер, пахнущий золою,
мне в лицо несёт мой год.

Я хотел вернуться прежним
в те края, где был собой,
но дорога стала снежной,
а земля - чужой землёй.

Старый мост молчит за мною.
Не зовёт и не корит.
Только ветер без покоя
о прошедшем говорит.

Я иду. А что осталось?
Тень, да память, да следы.
Всё, что было мною - малость
на исходе мерзлоты.

***

Не приходи. Не надо.
Ни к камню, ни к кресту.
Живи. Да, будет больно,
Но всё-таки к добру.

Мне хочется, чтоб плакала
Ты первый час, второй.
Чтоб имя моё падало
Из памяти слезой.

Чтоб ты меня любила
Как любят мёртвых вслух.
Чтоб пусто было в комнате,
Когда уйдёт мой дух.

Но после отпусти меня.
Не береги мой след.
Пусть жизнь твоя, как улица,
Уходит на рассвет.

Влюбляйся. Опоздай домой.
Смеясь, не помни дату.
Пускай чужая нежность
Тебя согреет рядом.

Я не хочу бессмертия
В твоих глазах, зачем?
Я лучше стану прошлым,
Чем вечной болью всем.

И если, вдруг, прекрасное:
Закат, окно, сирень.
Не надо вспоминать меня.
Пусть будет просто день.

Монстр

Я боялся его закрыв веки.
Два дыханья. Два тела, две кожи.
Он боялся меня - человека.
Между нами доска. И ложе.

Мы гуляем по тёплым кухням,
Мы обходим свой дом дозором.
Мы едим. Говорим. Мы тухнем.
И глядим сквозь себя с укором.

Мы боялись друг друга оба,
Разделённые той доской.
Он не выдумка, я не злоба:
Просто каждый кому-то злой.

Я расту. Я хожу. Готовый.
Я вхожу в этот страх, в свой дом.
И под новой кроватью снова
Старый монстр немым молчком.

И я слышу: он зубы скалит,
Защищая свой хрупкий быт.
- «Монстр, спи, я тебе не мешаю!»
- «И ты спи!» - он в ответ говорит.

Из ванной

Четыре. Вода. И довольно с меня
любого грядущего. Слышишь? Довольно.
День требует кожи. Кожа - броня,
которую носишь уже добровольно.

Я мог бы подняться. Да что за резон?
Вставание - самая древняя мантра.
Не телу, часам подчиняется сон.
И утро всегда начинает завтра.

Вода не спасает. Она не о том.
Она отменяет привычку к границам.
В ней плечи не знают, что станут щитом,
а взгляд, что ему ещё нужно открыться.

И странно: чем дольше лежу в тишине,
где кран отбивает секунды упрямо,
тем меньше мне кажется - нужно не мне,
а этому дню выбираться из ванной.

Чем

Не камень тяжелей, а память тяжелее,
Она не знает сна, не просится уйти.
И чем просторы туч становятся светлее,
Тем дольше человек не видит их в пути.

Но если всё пройдёт, не требуя ответа,
И даже память та утратит прежний вес,
Останется не страх, а тонкая примета:
Чем глубже смотришь вниз, тем ближе свод небес.

Я злюсь

Не на тебя! На то, что между нами
встаёт горой, на воздух, на межу,
на этот час, разъятый временами,
где я тебе руки не удержу.

Не на тебя! На немоту, на стены,
на то, что мы, как лодки на мели,
на беспощадность, что берёт нас в плены,
и там нам жить, хоть жить не взаперти.

И если злюсь, прости, не на тебя.
На ту беду, что нам темнит дорогу.
Да, злюсь, так сильно, но любя.
Я не ушёл. Я здесь. У самого порога.

Всегда

...

Всё закончится. Ветер устанет
Перелистывать ветви и дни.
Даже эхо однажды отстанет
От давно отзвучавшей любви.

И когда уже нечего будет
Ни прощать, ни хранить, ни терять,
Мир без горечи тихо забудет,
Как умел он когда-то прощать.

Всё закончится. Время научится
Не хранить ни следа, ни лица.
И закончится то, что закончится,
Как конец у любого конца.

***

Мне было с тобою и нежно,
и горько, и сладко, и зря.
Ценю. Но уже неизбежно
встаёт надо мною заря.

И я обещаю протянем
ту нить до закрытых…Прости.
Мы оба сегодня устанем.
Мы оба сумеем уйти.

***

Не страшно седеть.
Страшней не дожить
До этой серебряной, тихой измены.
Я жду её гостью,
Как ждут этажи
Шагов неизвестных по лестнице тленной.

Что там за углом
Убывающих лет?
Неужто лишь сумрак, очки да аптечка?
А вдруг, новый слух,
Новый медленный свет,
И сердце не меньше, а глубже, чем прежде.

Я в юности мчался,
Как пламя, как крик.
Теперь любопытно как ходят деревья,
Как время на плечи
Ложится на миг
И делает душу прозрачней. Поверь мне,

не бойся морщин.
Это письма лица,
Которые жизнь наконец дочитала.
Мне страшно - не старость
Мне страшно - конца,
В котором не будет: «А что же там дальше?»

И если однажды
Проснусь я не юн,
С улыбкой замечу: «Ну здравствуй, и это».
Ведь старость, быть может,
Просто канун
Солнца восхода, что кличут рассветом.

Глуби’ны

Есть минуты, что чище талой льдины,
Когда ветер касается ржавых крыш,
И становится слышно, как глуби’ны
Говорят с человеком, пока молчишь.

Опадают сезоны листвой в аллеях,
Растворяются лица, слова, следы.
Только время не судит, оно жалеет,
И спокойно проходит среди воды.

Мы напрасно пытаемся всё измерить:
Каждый шаг, каждый выбор, любой итог.
Но не цифрам дано нашу жизнь проверить,
И не знанию ведом её урок.

Есть особая мудрость в простом движеньи:
Свет ложится на камень, течёт река.
И большое рождается не в свершеньях,
А в умениях видеть жизнь сквозь года.

Лишь способность стоять перед тайной мира,
Не стремиться присвоить её, назвать.
Глубина начинается там, где сыро…
И кончается право её понимать.

Я видел

Я видел мальчишку, несущего хлеб через улицу к дому.
Он нёс его так, будто хлеб испугался зимы.
И город на миг показался родным и до странности добрым,
Как будто все взрослые вспомнили запах сосновой смолы.

Я видел мужчину, который у булочной каждое утро
Брал по два кофе, хотя неизменно был только один.
Бариста стакан отдавала. Спокойно. Как будто
У каждого кофе есть память, но кофе не знает седин.

Я видел, как кто-то в метро уступил своё место не старшим,
А просто усталому взгляду, в котором не держится день.
И стало неловко от точности жеста, до странности влажной,
Ведь словно он знал про другого чуть больше, чем может знать тень.

Но я бы не смог это выразить громче, чем хлеб на ладони,
Чем кофе, который берут, даже если второй не себе.
Чем город, который на миг перестал быть холодным и томным,
И просто становится местом, где кто-то подумал о мне.

засовы

мне снился дом наверно мой
там мать сидела в тёмной ванной
а я за дверью я босой
и только плачь её усталый

мне было тошно так молчать
что рвался голос-проволка
я попытался закричать
ОСТАНОВИСЬ ТЫ РАДИ БОГА

и голос мой уже не звук
а след от звука на пределе
и руки будто вместо рук
ремнями стали вокруг тела

а Бог не входит не идёт
не объясняет не свидетель
он просто смотрит как растёт
во мне колодец междометий

и страшно не от мглы внутри
не от бессилия босого
а что на страх той матери
я стану голосом святого

и повторю всё пусть без слов
всё так же не со зла и снова
чужая жизнь чужих сынов
меня б в ту дверь но там засовы

Быль

Мы выносим утро на плечах,
Как в рассрочку мебель из огня,
И скрипит усталость в мелочах,
Будто жизнь разменяна до дня.

Мы стоим в вагонах, как гранит,
Словно нас уже нельзя согреть,
И внутри расплавленный магнит
Тянет сердце медленно ржаветь.

У окон прокуренных квартир
Люди курят прямо в темноту,
Будто можно выменять весь мир
И забыть проклятую войну.

Наши дни - тяжёлое стекло,
Где дыханье трескается в пыль,
И почти невидимое зло
Прорастает в будничную быль.

***

ночь и снова светятся окна

город не может уснуть
от себя

каждый боится остаться
с дыханьем

один на один

имена лица чужая тревога

и дерево только
стоит
во дворе

не зная
о скорости
мира

***

Здесь молчание гуще, чем зимний туман,
и слова, как монеты, звенят в темноте.
Я пытаюсь сложить из обрывков роман,
но выходят лишь пятна на каждой строке.

Переулки часов, закоулки минут,
засыпает метелью чужая рука.
Имена, как прохожие, мимо идут,
не оставив ни взгляда, ни даже следа.

Но пока только ночь. И сквозь трещины сна
просочился тот холод небесных широт.
И душа, как квартира, снова тесна,
ибо кроме меня в ней никто не живёт.

Глаза увидели глаза

Глаза увидели глаза - и тишина
Приобрела свой вес, она теперь материя;
И пауза, натянутая для…
Вдруг стала формой высшего доверия.

Глаза увидели глаза - и я исчез
Из списка «Я», привычного и плоского;
Как имя, стёртое с поверхности небес,
Но сохранённое поспешно воском.

Глаза увидели глаза не как итог,
Не как слияние, или победу света,
А как предел, за коим каждый одинок,
Поскольку знает - кончится и это.

Егорке (письмо, не отправленное)

Егорка, пишу тебе лично, не зная,
ты мальчик, где свет не умеют беречь,
где слово - не слово, но жаба грудная,
где ранит не боль, а привычная речь.

Тебя упрекают за каждую малость,
за чашку, за шаг, за случайный изъян,
но это не ты - это чья-то усталость,
что ищет в тебе оправдание ран.

Егорка, когда тебя мир назначает
виновным, разбитым, каким-то дурным,
вина не в тебе, она даже не в маме,
такой нет вины - быть сегодня живым.