Стреляй по звездам!

В отличие от «народа», категории не существующей как нечто единое, но скорее покрывающей все то остальное, что есть в России помимо немногих экономических процессов Центра, направленных на экспорт (и еще IT). Но такой категории, в которой все люди, которых я только что презрительно назвал «всем остальным», узнают себя.

Речь здесь конечно идет не о том, чтобы моралистически осудить интеллигенцию за получение выгод от режима и неравного обмена с внешним миром. Мы лишь хотим указать на огромный материальный водораздел, пролегающий между «интеллигенцией» и «народом», находящий свое выражение во вкусах, политическом поведении и т.д. Яркий пример это разрыв между интеллигентскими и народными левыми, между левыми, которых читают в кафе третьей волны, и которых слушают в кабине дальнобойщика. Они часто не знают друг о друге, а если знают то недолюбливают друг друга за снобское высокомерие и непонятные слова или за народную грубость и недостаточную интеллектуальность.

Если же мы все-таки хотим говорить о необходимости реконструкции их исторического блока, то мы необходимо должны говорить о таком дискурсе, который мог бы объединить народ и интеллигенцию, в котором и те, и другие могли бы узнать себя, который наполнял бы и тех и других чувствами, побуждающими к политическому действию. И говорить стоит конечно не об этом дискурсе, а при помощи этого дискурса. Пока что же мы видим левых интеллигентов зачем-то пытающихся завоевать себе позиции внутри дискурсивной и медийной инфраструктуры либеральной интеллигенции, в эмигрантских СМИ, не задаваясь вопросом о том, почему уже много лет их аудитория стагнирует, почему завоевав гегемонию внутри интеллигенции они так и не смогли выйти за ее пределы. Именно это и есть ключевой вопрос для тех, кто хочет восстановить этот блок — создание дискурса, в котором себя могли бы узнать разные социальные группы и овладение медийным аппаратом, способным донести этот дискурс до этих групп.

А на видео, которое я прикрепил к первому посту агитация бурятского отделения КПРФ к выборам в Госдуму.

Антипопулизм

В своей статье об антипопулизме постсоциалистической интеллигенции (прочитайте её) Росен Джагалов намечает кое-что очень важное. То, о чем он пишет, сейчас принято называть «демофобией», но стоило бы называть именно антипопулизмом, потому что речь идет не о какой-то личной неприязни так называемый интеллигенции к народу, а о её политическом проекте, во всех его формах от самых лоялистских до самых оппозиционных. О разрыве исторического блока «интеллигенции» и «народа», куда более «естественного», чем то, что мы наблюдаем сейчас, и однажды уже совершившего революцию в России.

Почему «интеллигенция» объявила, что «народ темен», провозгласила его всегда уже глубинным и отвернулась от него, отказала ему в сочувствии, вообще-то свойственном интеллигенции? Всему народному сопротивлению всему, что происходило после 1991 года, она отказала в какой-либо легитимности. Но чем советские флаги и майки «рожден в СССР» не формы повседневного символического сопротивления, перенаправляющие недовольство в каналы деполитизированной ностальгии, которые мы готовы подмечать у малазийских крестьян (с подачи Джеймса Скотта), но не у тех, кто нам ближе? Чем тысяча и одна партия типа СКП-КПСС, Трудовой России, РРП и т.д. не секты, как те, через которые описывал формирование английского рабочего класса Эдвард Томпсон? Чем Виктор Анпилов не наш Томас Мюнцер? Разве самая непристойная (и заслуженно) фигура Сталина не сложнее, чем любовь к сильной руке, «ведь привлекательна она в том числе и тем, что позволяет крайне простым образом выразить политически не дифференцированный протест против современного социально-экономического режима»? Разве коммунистическая ностальгия не самый доступный язык недовольства, доступный для всех, а не только для тех, кто смотрит либеральные медиа и может себе позволить радоваться переделу собственности в 90-е? Разве все это не символы постоянного сопротивления, клокочущего с большей или меньшей напряженностью в этой стране с 1991 года? Символы, которая «интеллигенция» все это время предпочитает не замечать?

Вопрос конечно должен ставиться о причинах самого этого разделения на «интеллигенцию» и «народ», столь не свойственного для всей «нормальной» политической теории (за важным исключением Грамши), написанной в странах Центра и прочитанной нами не критически. В конечном счете там, где в мейнстримном дискурсе стран Центра понятия классов всплывают будто сами по себе, в России сами по себе всплывают именно эти категории «интеллигенции» и «народа». Конечно язык «интеллигенции» и «народа» не является (как и все, что само по себе всплывает на дискурсивную поверхность общества, выражается в его здравом смысле) адекватным отражением общества, но его вечное возвращение указывает на существование реального разделения, которое мы пытаемся поймать этими неадекватными терминами.

Впрочем, мы не одни такие. Вечное возвращение «интеллигенции» и «народа» мы видим например у Франца Фанона, и шире, вообще в постколониальной теории. Я конечно не собираюсь сказать, что Россия — колония, это было бы более, чем смешно и вздорно. Впрочем только ленивый еще не указал на предельно «экстраверсивный» характер российской экономики (достаточно просто взглянуть на то, что почти весь список Forbes России богат благодаря экспорту, разве что металлурги с 2022 года лишились внешних рынков, но государство благоразумно нашло куда применить их металл). На болезненные отношения России с Западом, мечущиеся между славянофильством и концертом настоящего белого американца Канье Уэста. На то, что вся эта экономика, ориентированная на экспорт теплится лишь на поверхности общества, размазана по нему тонким слоем, не уходящим в его толщею. И на то, что вся так называемая интеллигенция, роящаяся (и я вместе с ней) в музеях, университетах, журналах и прочих культурных центрах существует за счет именно этого экспорта, как дополнительная, благотворительная трата его выгодополучателей.

⚡Куда нас ведет правый поворот?
Совместное мероприятия Это Базиса с мастерской со\\мнения

Трамп, Милей, Ле Пен, Альтерантива для Германии, Reform UK, антимигрантская истерия, повсеместная милитаризация, белая цивилизация — заголовки новостей кричат о правом повороте.

Это уже фашизм? Или постфашизм? Что это вообще такое? Почему все ненавидит мигранто:к? Что такое фемонационализм? Какой мир хотят построить эти правые?

➡ Наши ведущие Рита Руссу и Антон Праведников обсудят эти вопросы вместе с политологом Богданом Илыком уже 15 июля в 19:30 в Москве.

❗️Регистрируйтесь на встречу и приходите послушать и обсудить, куда ведет нас правый поворот! Билеты по ссылке.

Если не работает Timepad по ссылке, пишите в бот канала Это Базис для покупки @eto_basis_bot

И не забудьте податься на мастерскую со\\мнения, чтобы заняться по-настоящему свободной социальной философией в лесу 12-22 августа (заявки на участие можно подавать до 10 июля)!

💸Поддержать нас:
Boosty | Patreon

Стреляй по звездам! pinned ««Креолизация делает Новую Францию возможной» У меня вышел первый перевод текста Жан-Люка Меланшона на русский язык. Это его доклад на летней партийной школе «Непокорной Франции» 2024 года. Креолизация — вот будущее планеты, говорит нам Меланшон. Это итог…»

«Креолизация делает Новую Францию возможной»

У меня вышел первый перевод текста Жан-Люка Меланшона на русский язык. Это его доклад на летней партийной школе «Непокорной Франции» 2024 года. Креолизация — вот будущее планеты, говорит нам Меланшон. Это итог глобализации мира — говоря словами классиков «на смену старой местной и национальной замкнутости и существованию за счёт продуктов собственного производства приходит всесторонняя связь и всесторонняя зависимость наций друг от друга. Это в равной мере относится как к материальному, так и к духовному производству. Плоды духовной деятельности отдельных наций становятся общим достоянием. Национальная односторонность и ограниченность становятся все более и более невозможными, и из множества национальных и местных литератур образуется одна всемирная литература». И пока ключевой текст о креолизации — «Похвала креольности» (Éloge de la creolité/In Praise of Creolness) Шамуазо, Бернабе и Конфьянс — остается постыдно не переведенным на русский, мы вынуждены объяснять, что означает креолизация. Креолизация — это понятие, признающее смерть веры в вечные и недвижные национальные культуры, основанные в равной степени на «традиционных ценностях» и «крови и почве». Креолизация — это признание, что в новом глобальном мире повсеместно рождаются новые, креольские культуры, происходящие из нового культурного и экономического общения прежних культур (понятых как способы организации жизни), культуры находящиеся в столь же постоянном изменении, как и сама материальная жизнь, оформлением которой они являются. Постколониальная миграция, мутации труда и экономики вообще, которые мы пытаемся поймать в терминах прекарности, неолиберализма, глобального трудового арбитража и так далее, создают этот новый текучий мир (старый был также текуч, но это было просто менее заметно).

Это признание имеет конкретные политические последствия — отказ от старой веры (которую сегодня пытаются сохранять и теории «белой цивилизации», и «христианского атеизма») в то, что универсальность уже дана нам в культуре Запада, что она уже пресуществлена в мире. Такая вера, как говорил Эме Сезер (не менее постыдно не переведенный на русский, что вдвойне странно, учитывая его близость французской компартии в послевоенные годы), «сводит человечество до монолога». Подлинная универсальность, говорят нам теоретики креолизации, многоголоса, она есть поиск универсальности в диалоге различных культур, различных способов жить с нашим бременем труда и материальности. Славой Жижек говорил, что «каждая культура ужасна по своему», для Меланшона это означает требование диалектического снятия этих культур в новой креольской культуре, способной сохранить в снятом виде их сокровища, но организовать нашу повседневную жизнь в лоне счастья. Для современной России, где фестивали плова и сочетания цветов до сих пор пугают толпы махровых шовинистов, такое требование как никогда актуально.

Еще 10 дней для подачи на мастерскую со\\мнения — продлеваем набор

Мы получили солидное количество заявок, но у нас осталось еще несколько вакантных мест. Мы не можем отказать в возможности принять участие тем, кто не успел податься по любым причинам!

Ждем студент:ок и выпускн:иц социогуманитарных специальностей, важен не ваш возраст, а желание учиться и умение принимать разные точки зрения.

На мастерской постараемся найти ответы о том, кто же в 21 веке движет историей, почему происходят взлеты и падения разных социальных движений и как с помощью философии и социологии можно описывать сумасшедшую реальность 2026 года. Подробности тут.

Соберемся 12-22 августа на природе в нескольких часах от Москвы. Чтобы принять участие, нужно написать мотивационное письмо и пройти онлайн-интервью

Заполнить анкету (открывается сами знаете как)

P.S. Если вы уже подались, мы свяжемся с вами не позднее 10 июля и предложим созвониться для проведения интервью-знакомства

Друзья! Товарищи! Коллеги!

Мы делаем летнюю школу, на которой будем обсуждать все самые новейшие и текущие дебаты в критической теории/(пост)марксизме/революционной мысли, в общем всем том, что намеренно изменить, а не объяснять мир.

Подавайтесь, будем говорить о генезисе нашего момента, о правом повороте, том как его стоит называть и что стоит за ним, современной политэкономии, неолиберализме и его смерти, радикальных левых проектах разрыва с капитализмом за последние 30 лет и их болезненных скитаниях в поисках революционного субъекта, об экологии, о левом популизме, о мигрантофобии и расизме. Подавайтесь!

Мы же, вслед за Капустиным, должны настоять на том, что теория нужна для того, чтобы решать задачи, что встают перед человечеством. Например, ту самую задачу освобождения человечества. Она же требует от нас не апологии сопротивления как такового, а поиска структурированности поля политики, изучения карты ее траншей, которыми нам стоит овладеть. Собственно сама наша политическая ситуация сегодня показывает недостаточность просто построения народного субъекта, в изводе ли левого популизма или того популизма, что мы видели в России до 2022 года. Этому субъекту приходится действовать в конкретном поле политики внутри национальных государств и иметь дело с конкретными формами угнетения, конкретными уже данными в этом обществе субъективностями, конкретный же анализ которых только и может привести к победе проекта «перформативной утопии», направленной на освобождение человечества на этом участке глобального разделения труда. Такой анализ столь же необходим, сколь и выходит за пределы этой короткой рецензии.

В той милости к падшим, что Капустин предлагает нам вслед за Катоном, не стоит переусердствовать. Потому что они бы и сами хотели, чтобы их потомки были лучше их и смогли осуществить то освобождение человечества, что они задумывали. «Помнить значит бороться» говорим мы каждое 19 января, потому что «враг, если он одолеет, не пощадит и мертвых».

В своей новой книге Борис Капустин предлагает нам типично постмарксистское прочтение Макиавелли. В нем общество структурируется вокруг дискурсов, вокруг символизации, эти дискурсы суть единства наших действий, желаний и придаваемых им смыслов, они организуют и статус-кво (гегемонию) и его оспаривание (контр-гегемонию). Эти дискурсы существуют как тенденции, как попытки организовать общество в становлении, ни одна из них в полной мере не осуществляется, но их борьба и создает наше общество. Более того, каждый такой дискурс всегда построен на исключении (см. понятие народа у Агамбена). Победы новых гегемоний, проистекающие из поражений гегемоний старых, дают нам новое символическое основание общества, новые включения в и исключения из политического тела. Прогресса однако не существует, новое не значит лучшее, фашизм не аберрация на пути прогресса, а другая возможная гегемония. В такой перспективе наш долг — создать такое дискурсивное усилие, которое организовывая страсти и жизни людей могло бы создать новую гегемонию, в пространстве реальной политики и реальной борьбы (впрочем ни постмарксисты, ни Капустин не находят формального оправдания прогрессивной гегемонии, или «перформативной утопии»). Утопия здесь является знаком трансценденции этой новой, ещё не реализованной гегемонии, в наш старый гегемонический порядок, явно находящийся в кризисе по всему миру, добавим мы.

Все это не ново, хотя и бесспорно блистательно изложено Капустиным с эксплицитным указанием на предельную важность Грамши и Блоха (в которых постмарксизм содержится в, с позволения сказать, снятом виде) для такого чтения утопии вообще и Макиавелли в частности. Это постмарксизм. Это Муфф, это Лаклау, это Рансьер, немаловажно, что это не Бадью и не Жижек. И важнейшая заслуга подобного постмарксизма состоит в его стратегическом измерении, вынесенном в заглавие хрестоматийной «Гегемонии и социалистической стратегии» Лаклау и Муфф, собственно позволившем (по крайней мере в это верит автор этого текста) этой мысли стать идейным коррелятом левого популизма 2010-х. Он возвращает нас в поле политики и связи между языком и действием, текста как организующего принципа, о чем собственно и говорит Грамши, называя Государя «драматической формой мифа». И сам Капустин актуализирует историю общества как политическую борьбу, в которой важны реализм, соотношение сил и «миф», способный мобилизовать коллективный субъект. Проблема однако состоит в том, что оказываясь в этом поле политики, постмарксизм обнаруживает себя неспособным дать никаких практических, стратегических советов, это поле политики предстает перед ним случайным, завязанным на борьбе, чей исход не может быть не просто предсказан (это неудивительно), но и даже объяснен постфактум. В этом и состоит его принципиальное отличие от мысли самого Макиавелли. Когда Шанталь Муфф пытается объяснить успех ультраправых в Европе и, соответственно неуспех левых, она может только сказать, что первые говорят с народными массами удачнее, чем вторые (особенно это видно в ее разговорах с Меланшоном, Еррехоном и книге «For a Left Populism», то, что populism здесь «а», а не «the» не менее характерно). Политическое поле, в которое нас выводит постмарксизм кажется, лишь только кажется, неструктурированным.

Капустин предлагает очень простое решение для этой фундаментальной неспособности познания причин (не)успеха дискурссивно-гегемонистского усилия. Он отказывается от этой самой постановки такой проблемы, предлагая видеть самоценность в «перформативной утопии» как таковой, она всегда уже создает другую субъективность, всегда уже указывает на альтернативу, всегда уже предлагает нам сопротивление. В этом «постмарксист» Капустин сходится с «анархистом» Осповатом в его книге о Пугачеве — любое сопротивление оправдано, рационально и указывает на утопическую альтернативу. С этим можно только согласиться, за тем небольшим исключением, что и до сего дня все сопротивления потерпели поражения. Создавая исторические и географические очаги альтернативы, они не смогли решить своей задачи — освобождения человечества.

Кое-что из Бенсаида

На Сигме вышел мой перевод отрывков из «Похвалы профанный политики» Даниеля Бенсаида. Процитирую собственное к нему предисловие:

Бенсаид — мыслитель стратегии. Его, как и нас, интересует не объяснение политики, но вопрос о том, как мы должны действовать политически для того, чтобы наконец освободить человечество от доселе вечных пут отчуждения, неразумия, горя и страдания. <…> Его интересует политическая программа. «Современное мышление политической программы предстает <…> как светская форма стратегического пророчества, сочетающая в себе три взаимодополняющие идеи: выбор средств, подходящих для достижения цели; прогнозирование хода событий с учетом предполагаемых действий других; совокупность ресурсов, которые нужно мобилизовать для достижения победы».

<…>

Там, где нас к свободе более не ведет неисповедимость путей прогресса (как бы в это не верили недобитые адепты коллективных Стивена Пинкера и Фрэнсиса Фукуямы, в конечном счете апологеты либеральной демократии), нам остается лишь полагаться на организованное коллективное действие угнетенных классов. И именно такое действие далее всего уходит от децизионистских иллюзий чистого и свободного выражения моральной воли и требования (за эту мысли мы благодарим Семена Раентовича), оно не может принимать те формы, что оно желает, не всякие средства ему подходят, оно не проистекает из самодовлеющего разума масс (который так превозносит в своей замечательной книге о пугачевщине Кирилл Осповат). И ровно поэтому оно требует усилия стратегического разума. Разума, способного провести нас от грязи наличного мира к счастью освобождения путями политики. Разум должен учредить средства, подходящие для этого освобождения, средства, способные лавировать внутри структурированности данного нам мира. Работать «внутри противоречия», вот девиз Бенсаида.

Making virtue of necessity. Часть 2.

Впрочем, было бы нелепо не заметить, что младогегельянство смогло стать политическим движением только благодаря известным внешним по отношению к нему обстоятельствам, а именно мнимой либерализации в начале правления Фридриха Вильгельма IV. Такого изменения все ждут и поныне. Впрочем наша политическая наука сегодня способна лишь констатировать его принципиальную возможность, но не более. Сегодня она увлечена теорией элит, а не вопрошанием о том, что собственно позволяет им быть элитами, иначе говоря как в России функционирует социальная власть. Отсюда проистекает и фетишизацию пресловутых «раскола элит», уже забытых сегодня «3% протестующих» и понятия «режим», где классификация в пользу «гибридной», «информационной» или «персоналистской» автократии подменяет всяческую аргументацию в дискуссии о собственно природе социальной власти. Существует лишь «режимная динамика», которую мы можем созерцать, но с которой мы мало что можем поделать (даже ее объяснение сводится к ее тавтологическому описанию).

В этом моменте и происходит фетишизация движения, которой занимаются современные российские левые, создавая все новые радикально-демократические союзы, микро-медиа и правозащитные инициативы, принципиально отказываясь от партии как политического проекта, от прояснения своих позиций и от собственно утопического мышления (разве можно назвать, например, проект новой конституции утопическим? Не в смысле его несбыточности, она очевидна, но в смысле утопической аффективности, его возможности вызывать у людей политическое желание). Разумеется, партия не может быть декретирована, но она должна хотя бы мыслиться как необходимость, наше положение как движения должно проблематизироваться, а не воспеваться. Мы не должны, как говорят англичане, делать добродетель из необходимости. То, что мы существуем на уровне движения, взывает в нас необходимость порвать с ним, а не безудержно радоваться ему.

Конечно, Сюткин не представляет себе движение так и не защищает такое движение, которое было бы пристойнее называть топтанием на месте. Это очевидно из его слов вообще, и в особенности из того, что для него движение должно состоять из «людей мыслящих партийно». И здесь мы сталкиваемся со вторым важнейшим элементом — люди, «мыслящие партийно», и должны быть теми, кто учреждает партию как организацию, переводит всегда уже существующую «историческую» партию как авангард ее класса в статус партии «в узком смысле», делает сознательным (и рациональным) то движение, что доселе могло существовать лишь в бессознательной форме. Учреждение организации (чья форма исторически конкретна) становится здесь стратегическим моментом снятия разделения теории (то есть наших мыслей) и практики (то есть наших действий). Борьба всегда уже велась, с учреждением же партии она начинает вестись осознанно, она начинает пониматься как борьба, и как борьба осознанная. Борьба, чьи формы должны быть осмыслены, где мысли об этой борьбе больше не сводятся к простому воспроизводству уже существующих (а значит неэффективных) политических форм движения, а направляются на его изменение, чтобы уже само это историческое движение, разумным выражением которого является партия, изменило мир, который давно уже пора перестать просто объяснять.

То, что движение не способно стать такой точкой разрыва с противоречием между теорией и практикой, то есть разрыва с тем, что мы не понимаем, что мы делаем, и делаем то, что не понимаем, мы можем видеть прямо сейчас. Движение, которое мы наблюдаем, как и вся предшествующая история человечества, является безусловным продуктом необходимости. Делать же из нее добродетель предполагает отказ от самой попытки внести разум в человеческую историю. Уже у Макиавелли virtu, то есть добродетель, означает нашу доблесть субъекта, которую мы отчаянно противопоставляем судьбоносному ветру объективных обстоятельств. Мы не знаем, кто выйдет победителем из их схватки, если только не отказаться от нее заранее, признав в следовании необходимости свою добродетель.

Making virtue of necessity. Часть 1.

На недавнем стриме с Анной Очкиной Антон Сюткин сказал, что сегодня мы находимся в моменте младогегельнства и что, значит, нашей целью является построение движения, из которого только когда-то потом сможет родиться партия. Схожесть нашего интеллектуального момента с 1830-ми очевидна, за спинами more of a hegelian Жижека и его учеников явно мерещатся тени Бруно Бауэра и Мозеса Гесса, Даниэль Бенсаид уподобляет Хардта и Негри с их «безудержной радостью быть коммунистом» религии любви Фейербаха, разбегающихся по «карманам» автономности анархистов типа Хакима Бея надо бы наверное уподобить сен-симонистам, фурьеристам и икарийцам, нашим Арнольдом Руге, наверное, служит Шанталь Муфф. Воистину история повторяется дважды, первый раз в виде трагедии, второй раз в виде фарса. В этом сравнении, правда, важно то, что и в 1830-е, и в 2020-е движение не есть что-то, что должно конструировать, оно уже существует, оно уже нам дано. Даже если такое движение не воспринимается собственно как движение, этому нас учит, например, столь актуальное для современной России «Оружие слабых» Джеймса Скотта. Движение аморфно, движение многолико, движение носит не выражено политический характер, тем не менее его конфликт со статусом-кво очевиден, оно выражает недовольство им. То, что современные французы называют дегажизмом (dégagisme), политическая позиция отказа, противопоставления статусу-кво, от «dégages» — «проваливай» или, переводя на политический русский, «долой».

Таковы были и младогегегльянцы. Государство, семья и частная собственность должны исчезнуть, они суть исторически преходящие феномены. Разве не таковы же и современные постмарксисты? Империализм, патриархат и неолиберализм должны исчезнуть, они суть преходящие феномены. И те, и другие были именно движениями, не потому что у них не было партий (у постмарксистов они есть), но потому что они не делали того, что отличает партии от движений. Им казалось, что сама История несет их в верном направлении, им же остается лишь делать то, что они и так делают, не задумываясь специально о своем политическом действии и его организационных формах. Бруно Бауэру казалось, что (ничтожные по современным меркам) репрессии против младогегельянцев вызовут революцию в Германии. Славой Жижек думает, что Евросоюз должен стать основой для будущего универсализма. Младогегельянцы расплатились за это — те, кто действительно занимался политикой, были вынуждены бежать из Германии и продолжать строить движение в эмиграции, где они были забыты наравне с теми, кто остался и заткнулся. Как история накажет постмарксизм мы еще увидим. Впрочем, быть может, главный гегельянский ход Маркса состоит в признании необходимо исторического, а значит преходящего, а значит требующего преодоления, характера самого младогегельянского движения. Такое же преодоление могло быть только стратегическим. Оно подразумевало переход от публицистики к политике, от класса-в-себе к классу-для-себя, от движения к партии, от Рейнской газеты к Союзу коммунистов. То есть от теории, игнорирующей собственной отношение к практике, к теории, пытающейся слиться с практикой, поставить свое познание мира на службу изменению мира. Не как передачу знаний от теоретиков к практикам, но как уничтожение автономной теории и автономной практики, подчинение жизни разуму и разума жизни.

Ленин и сегодня живее всех живых

Сегодня у нас существует два возможных образа Ленина. Ленин — это нафталиновый соцреализм Меркурова-Бродского, часть того старого мира, что позади тебя, словно шелуха от семечки, которую почему-то еще никто не подмел, это было и это прошло, только некрофилы из таких же отшелушенных компартий могут пытаться любить этот труп. Этому Ленину противостоит только Ленин постмодерна, его концептуалистская травестия, Ленин-гриб, Ленин Комара и Меламида, Ленин как оторванный знак, Ленин как разменный символ, собственно ничего уже не значащий, но неизбежно паразитирующей на первом Ленине. Оба эти Ленина — Ленины власти, поверженные львы, которых может бесстрашно пинать и радикальный художник, и президент, и журналист-диссидент. Разница лишь в том, что серьезность первого Ленина и его жрецов-некромантов смешна, второй же Ленин, как и вся породившая его эпоха, стоит на несерьезности столь предельной, что сегодня мы не просто не можем больше ее себе позволить, но что мы должны жалеть, что вообще могли себе ее позволить. Плоды ее ироничности, ведущей к плоским онтологиям и радикальному уравнению жаб и гадюк, мы пожинаем прямо сейчас.

Любая образность в конечном счете не является чисто эстетической игрой, она сводится к вопросу аффективности, единству символов, чувств и действий, которую до сих пор пытаются поймать словом дискурс. Реальная аффективность лежит, и в этом известный урок психоаналитического поворота ХХ века, в самом сердце политической субъективности. Фигура же Ленина в ней есть не пустое означающее, ровно поэтому она столь табуирована, так выгнана за пределы рациональной дискуссии, в статус ли «никогда снова», исторического примера или постмодернистской шутки, но в любом случае не серьезного политического и теоретического аргумента. Потому как Ленин всегда уже указывает на необходимость снятия противоречия между теорией и и практикой, перехода мысли на стратегический уровень, кровосмесительного брака политики и мысли, вызывающего по меньшей мере оторопь у того, кто смеет серьезно задуматься о нем сегодня. Все-таки кредо нашей эпохи: «заниматься теорий, значит заниматься террором». Любая попытка разумно организовать мир, вообще рационализировать его, дать хоть как-то разуму вмешаться в политику, вообще поверить в существование такой Истины, что обязывала бы нас к политическому действию и изменению общества, неизбежно ведет в ГУЛАГ. Сегодня наглядно ясно, что избегая сциллы ГУЛАГа это течение мысли оказывается, в лучшем случае, неспособным понять как избежать харибды Освенцима.

От нас же, людей верящих, что разум все еще является категорией в высшей степени субверсивной и единственно способной спасти нас от неразумий нашего исторического сожительства в обществе, такая образность Ленина требует разрыва, она недопустима. Это не вопрос старопартийной дидактики, призывающей «прочитать», «перечитать» или даже «повторить в XXI веке» Ленина (впрочем мы должны выразить ограниченное уважение перед последней дискурсивной попыткой из 13 опытов Жижека), но вопрос гегемонистского усилия, предлагающего радикально новый образ, радикально новую аффективность. Как в статье Бенсаида «Скачки! Скачки! Скачки!» (на русском в сборнике «Большевизм в XXI веке»): нам нужен разрыв, и не эпистемологический, а аффективный. Hic Rhodus hic salta, как любил говорить сам Ленин. Ленин должен стать по-настоящему живее всех живых. Ведь он и правда был живее всех нас. Ленин как знак самой жизни, Человечества берущего собственную историю в свои руки, не как обезумевший Роланд Ариосто, но как герой, чей образ и чье имя мы сами должны создать, порвав с прошлым и обратив его образ в будущее, которое снова должно стать желанным.

Нам нужен новый образ Ленина, новый аффект, метонимией которого он будет.

Всем привет, это Богдан и это мой публичный канал

Channel created