atqui sciebat, quae sibi barbarus
tortor pararet: non aliter tamen
dimovit obstantis propinquos
et populum reditus morantem

quam si clientum longa negotia
diiudicata lite relinqueret
tendens Venafranos in agros
aut Lacedaemonium Tarentum.

Он знал, какие муки палач ему
готовит; все же близких заставил он
дорогу дать себе, раздвинув
медливших граждан толпу небрежно,

как будто покидал, разобрав, дела
клиентов, долгой тяжбой наскучив их,
в поля Венафра иль к Таренту
в путь собираясь, в страну спартанцев

(Hor. Carm. III.5)

Античный героизм порой предстает как жест: последние слова перед решительным боем, эффектная поза перед смертью, исполненный храбрости крик. Так устроена трагедия, так мы читаем эпос, так работает наше ожидание.
Но у Горация есть текст, где героизм выглядит иначе, почти неузнаваемо. Речь о финале оды III.5, о Регуле.

Гораций подводит читателя к моменту, который в любой другой традиции стал бы кульминацией трагедии. Герой всё знает. Он понимает, какие пытки готовит ему карфагенский палач. Здесь напрашивается пафос, внутренняя борьба, монолог о долге и страхе. Но Гораций идёт в противоположную нашим чаяниям сторону.

atqui sciebat, quae sibi barbarus
tortor pararet: non aliter tamen

И всё же он знал… однако — никак иначе.

Это non aliter tamen — центр тяжести всего фрагмента. Знание ничего не меняет. Осознание будущего ужаса не требует выплеска эмоций; Регулу нет нужды подавлять страх, когда он вообще не удостоивает его своего внимания.

dimovit obstantis propinquos
et populum reditus morantem

Дальше ещё жёстче. Он раздвигает (dimovit) тех, кто мешает ему уйти: родных и народ. Семья и толпа здесь не поддержка, а препятствие. Их просьбы — форма слабости, попытка задержать то, что непременно должно быть исполнено. Бывает, что римская доблесть/добродетель — не только умение оратора вдохновлять массы, порой это способность им противостоять.

quam si clientum longa negotia
diiudicata lite relinqueret

И вот сравнение, которое звучит почти вызывающе. Регул уходит на смерть так, словно закончил обычные дела клиентов на Форуме. Как патрон, разобравший затянувшиеся тяжбы, он просто покидает пространство обязательств. Никакой разницы между судебной рутиной и дорогой к казни – по крайней мере, на уровне поведения.

tendens Venafranos in agros
aut Lacedaemonium Tarentum

Финал окончательно лишает нас всех надежд на привычный геройский пафос. Регул направляется либо в венефранские поля, либо в спартанский Тарент. Места спокойной, достойной жизни: сельский достаток, otium, эллинистическая аристократичность. Смерть не выделяется по месту как особый пункт назначения; она стоит в одном ряду с привычными маршрутами римского гражданина.

Нет здесь трагедии. И в этом самая сильная трагичность этой пары строф. Регул у Горация — не охваченный исступлением герой и не мученик. Он не ищет бессмертия и не жертвует собой в привычном нам смысле. Он просто доводит обязательство до конца, не позволяя ни страху, ни любви к живым родным и отеческим гробам изменить своего намерения.

Римская virtus здесь пугает своей апофатикой:
героизм в отсутствии жеста,
величие – в молчании риторики,
достоинство — умение уйти так, словно ничего исключительного не происходит.

Читайте Горация. И не только в переводах. Он – то место, где выходишь за границы трюистичных ожиданий. А с удивления начинается не только философия.

(Пер. А. Ф. Мерзлякова // «Гермес». Пг., 1913. № 16. С. 430.
Картина: Андриес Корнелис Ленс. Регул перед возвращением в Карфаген. 1791. Эрмитаж)