τί γὰρ ἀπῆν τοῖς ἀνδράσι τούτοις ὧν δεῖ ἀνδράσι προσεῖναι;
τί δὲ καὶ προσῆν ὧν οὐ δεῖ προσεῖναι;
εἰπεῖν δυναίμην ἃ βούλομαι, βουλοίμην δ᾽ ἃ δεῖ,
λαθὼν μὲν τὴν θείαν νέμεσιν, φυγὼν δὲ τὸν ἀνθρώπινον φθόνον.
οὗτοι γὰρ ἐκέκτηντο ἔνθεον μὲν τὴν ἀρετήν, ἀνθρώπινον δὲ τὸ θνητόν,
πολλὰ μὲν δή τὸ πρᾶον ἐπιεικὲς τοῦ αὐθάδους δικαίου προκρίνοντες,
πολλὰ δὲ νόμου ἀκριβείας λόγων ὀρθότητα,
τοῦτον νομίζοντες θειότατον καὶ κοινότατον νόμον,
τὸ δέον ἐν τῷ δέοντι καὶ λέγειν καὶ σιγᾶν καὶ ποιεῖν (καὶ ἐᾶν),
καὶ δισσὰ ἀσκήσαντες μάλιστα ὧν δεῖ,
γνώμην (καὶ ῥώμην), τὴν μὲν βουλεύοντες τὴν δ᾽ ἀποτελοῦντες,
θεράποντες μὲν τῶν ἀδίκως δυστυχούντων, κολασταὶ δὲ τῶν ἀδίκως εὐτυχούντων,
αὐθάδεις πρὸς τὸ συμφέρον, εὐόργητοι πρὸς τὸ πρέπον,
τῷ φρονίμῳ τῆς γνώμης παύοντες τὸ ἄφρον (τῆς ῥώμης),
ὑβρισταὶ εἰς τοὺς ὑβριστάς, κόσμιοι εἰς τοὺς κοσμίους,
ἄφοβοι εἰς τοὺς ἀφόβους, δεινοὶ ἐν τοῖς δεινοῖς.
μαρτύρια δὲ τούτων τρόπαια ἐστήσαντο τῶν πολεμίων,
Διὸς μὲν ἀγάλματα, ἑαυτῶν δὲ ἀναθήματα,
οὐκ ἄπειροι οὔτε ἐμφύτου ἄρεος
οὔτε νομίμων ἐρώτων οὔτε ἐνοπλίου ἔριδος οὔτε φιλοκάλου εἰρήνης,
σεμνοὶ μὲν πρὸς τοὺς θεοὺς τῷ δικαίῳ, ὅσιοι δὲ πρὸς τοὺς τοκέας τῇ θεραπείᾳ,
δίκαιοι (μὲν) πρὸς τοὺς ἀστοὺς τῷ ἴσῳ, εὐσεβεῖς δὲ πρὸς τοὺς φίλους τῇ πίστει.
τοιγαροῦν αὐτῶν ἀποθανόντων ὁ πόθος οὐ συναπέθανεν,
ἀλλ᾽ ἀθάνατος οὐκ ἐν ἀθανάτοις σώμασι ζῇ οὐ ζώντων.
В корявом моем переводе на коленке:
Чего недоставало этим мужам из того, обладать чем им должно? Чем, напротив, были обременены из того, что иметь не пристало? О, если бы мне дано было произнести всё, чего жаждет душа, и хотеть лишь того, что надлежит, — укрыться бы мне от божественной кары и избегнуть человеческой зависти.
Ибо доблесть у них — от богов, вдохновенная, а смертный удел — как удел всех людей. Часто кротость предпочитали они нелицеприятной строгости, великодушие – суровой справедливости; часто — ясность речи мёртвой букве закона. Но самым божественным и общим законом почитали они то, чтобы и говорить в должный час, и молчать в должный час; действовать, когда должно, и воздерживаться, коль не пришло ещё время.
Двум добродетелям упражнялись они более всего — тем, что должны украшать человека: рассудительности в совете и силе при исполнении. Они поддерживали тех, кто страдал без вины, и карали тех, кто счастлив, не потрудившись; были непреклонны в полезном и умеренны в должном; разумом укрощали безрассудство силы; дерзали против дерзких, благопристойны были с благопристойными; бесстрашны — перед бесстрашными, грозны — перед грозными.
Свидетельством этой доблести стали трофеи, поднявшиеся над врагами: Зевсу — священные изваяния, себе — вечные посвящения. Им были ведомы от рождения воинственность, и законная любовь, и гром оружия, и прекрасный мир. К богам благоговейны со справедливостью, к родителям — почитанием, к согражданам — равной мерой, к друзьям — нерушимою верностью.
Потому и любовь к ним не умерла вместе с ними, но, бессмертная сама по себе, живёт и поныне, жива в смертных телах тех, кто помнит о павших.
Есть и перевод Афонасина (с. 772-773), но какой-то он совсем не горгиевский, признаться.