Arma et toga: как Лукан переиначил мечту Цицерона - и при чём тут o fortunatam

Знаменитое Cedant arma togae, кочующее по всем сборникам латинских крылатых выражений, - не просто изящная сентенция, а концентрированное воплощение римской гражданской идеологии.
Цицерон включил эту строку в свою поэму De consulatu suo (ок. 60 г. до Р. Х.) - ту самую, над которой античность впоследствии откровенно потешалась. Полный гекзаметр звучал так:
Cedant arma togae, concedat laurea laudi
(Пусть оружие уступит место тоге, воинские лавры - гражданским заслугам).

Цицерон, окрыленный разгромом заговора Катилины, искренне и не без тщеславия верил, что слово и авторитет сената сильнее меча. Тога, символ гражданского мира, способна обуздать любые arma. Это образ идеальной Республики, где победоносный полководец перед померием безропотно слагает империй.
Вот только в той же самой поэме родилась и строка, навсегда погубившая поэтическую репутацию Арпинца:
O fortunatam natam me consule Romam!
(О счастливый Рим, рожденный в мое консульство!)
Ювенал и Квинтилиан безжалостно высмеяли этот стих. Квинтилиан приводил его как пример крайнего неблагозвучия, а Ювенал язвительно замечал, что, пиши Цицерон всё в таком духе, мечи Антония были бы ему не страшны. Действительно, звучит это как шаманское заклинание: скопление одинаковых слогов (гомеотелевт -am) придаёт строке комическую неуклюжесть, а самовосхваление доходит до гротеска. Рим, «рожденный» одним консулом, - это уже не республиканская тога, а неприкрытый нарциссизм.
Так одна и та же поэма подарила миру и величественный лозунг гражданского общества, и самое неловкое поэтическое самовосхваление в латинской литературе.

Тем ироничнее, что уже через поколение Лукан обращается к цицероновскому топосу, подвергая его интересной деконструкции, которая невольно приковывает к себе внимание.
В IX книге «Фарсалии» Катон Младший, узнав о гибели Помпея в Египте, произносит надгробную речь (laudatio funebris) - и одновременно выносит покойному исторический приговор как политику (Lucan. 9, 199):
Praetulit arma togae, sed pacem armatus amavit
(Он предпочел оружие тоге, но, даже при оружии, любил мир).

В одном гекзаметре - весь надлом поздней Республики.
Помпей действительно выбрал оружие: экстраординарные полномочия по lex Gabinia и lex Manilia сделали его повелителем легионов. Но, в отличие от Цезаря, он не стремился к единоличной тирании. Его идеал - primus inter pares, первый среди равных по доброй воле сената. Он нарушал правила игры, но все еще верил в их дух.
Лукан превращает гордый цицероновский топос в эпитафию всей Республике. Граница между тогой и оружием стерта, время мирного правления ушло безвозвратно. Лучшим теперь признается тот, кто хотя бы не обратил arma против собственного отечества.
А звонкая максима автора, чья поэтическая тога так фальшиво сбилась на комичном o fortunatam, становится невольным памятником сразу двум вещам: величию гражданской мечты и той опасности, которую несет самолюбование даже величайших умов.

---
Статуя Помпея Великого («Колосс из Палаццо Спада»), мрамор. I в. по Р. Х. (предположительно, копия с утраченного оригинала ок. 55–52 гг. до Р. Х.). Галерея Спада, Рим.