Ударными с @Нетрататат'ом темпами готовим переиздание Пайдейи Йегера, о котором еще напишем подробней ближе к делу. Моему коллеге приходится много возиться с цитатами, примечаниями к переизданию, я кое-где пересматриваю переводы и занимаюсь чтением серьезного автора под видом работы.

А автор наш очень непростой: его вкусы и интеллектуальные привычки сильно отличаются от сегодняшних читательских (см. скрин из рабочего чата); от фундаментального исследования ждешь чего угодно, но не эссеистики, которой тут, на мой вкус, много: размашистые мазки изложения, аллюзии, скрытая полемика, проведение собственной идеи, на следующей странице -- пересмотр уже устаревшей своей... -- все это требует от читателя почти что конгениальности нашему автору. Но это черта немецкого философского языка, которую не выправить в русском переводе, да и стоит ли?..

Поделюсь завершением главы о Софокле, где говорится о царе Эдипе.

(Почитайте сначала сам текст на скриншоте, потом возвращайтесь сюда).

Завершение главы открывается торжественным ритмом, создающим ощущение окончательности и покоя. Снимается вопрос о вине Эдипа, нам предлагают сменить ракурс: не сочувствовать Эдипу, а, созерцая, вглядываться в его высоту. Дальше метафора "вспышек пламени" на фоне старости и слепоты -- столкновение тьмы и огня -- того огня, для горения которого несчастье становится топливом. Образ, совлекшись жалости, облекается в грозность. У кого еще есть в верных спутниках страдание?.. Для всех оно враг, для него товарищ по пути -- еще один символ избранничества и достоинства героя.

Почтение. Почтительное изумление перед масштабом человека, на которого без рези в глазах не взглянуть: «нищий слепец» одновременно и «сиятельный гость», слепота внешняя сталкивается с внутренним сиянием; униженное тело хранит царственность. Возвышает читателя уже оксюморон. А на этой вышине -- слова «тайна», «чудо», «непостижимо». Описание не объясняет, а нас, уже благоговеющих, подводит к непроницаемому. И вот -- цитата «Тебя воздвигли боги погубившие», смысловой центр, удар колокола: гибель и воздвижение от одних и тех же божественных рук. Страдание как посвящение в мистерии, мука превращается в избранничество. И в конце -- пейзаж:

«Теперь он покоится на холме в Колоне, возлюбленной родине поэта, в вечнозеленой роще Эвменид, где в кустах поет соловей». После сурового и огненного ряда вдруг лирический, умиротворённый образ с вечнозелёной рощей и соловьём. Поэт Йегер мягко возвращает читателя на родную землю, а могила страдальца становится источником благословения, буря разрешается в гармонию.

То есть заключение главы не мораль сей басни объясняет, а строит мост между предельными полюсами:
огненной несломленностью — и таинственным покоем;
ужасом — и почтением;
слепотой — и сиятельным достоинством.

Высокий, чуть архаичный и в оригинале слог, антитезы, страдание, становящееся посвящением в таинства, завершающий образ благословенной земли превращают анализ трагедии в академическом исследовании в поэтический текст, который не факты сообщает, а умудряется передать переживание возвышенного, того, что Йегер усмотрел в Софокле.
Буду читать дальше.