Вчера ходил за новыми книжками, потому что закончилась старая. Прочитал набоковское «Приглашение на казнь».
Предельно воздушный, обеспредмеченный текст, который не читаешь, а почти что проживаешь физически. Лето 1934-го, Набоков пишет его за две недели с чудным восторгом и неутихающим вдохновением, его и чувствуешь.

Цинцинната Ц., главного героя (почему Цинциннат? Это который Луций Квинкций? Или это Пушкин(?!) — как всегда всё сложно и неоднозначно у Н.!), приговорили к смерти за гносеологическую гнусность, попросту за то, что у него есть внутренний мир, непроницаемый для чужих взглядов. В мире, где все прозрачны и уютно пошлы, это преступление.

Похоже на антиутопию, но не совсем, не зря и сам Набоков от такой этикетки отмахивался, здесь более тонкая работа: ужас внутри, в этом тексте не в замятинском или хакслиевском насилии, а в онтологической пошлости, той самой «гемютности» (Gemütlichkeit), которой упиваются тихие европейские городки, эдакой всеевропейской Обломовки.

Но что зацепило не только художественное чутье, так это религиозные слои романа у автора, который, насколько могу судить, всегда дистанцировался от религиозности. И тут целое лоскутное одеяло из платонических, гностических и христианских идей. Гугл показал, что об этом писали и пытались разобраться, но поскольку я тут дилетант, поделюсь своими интуициями на свежую голову и без обращения к литературе. Для не таких ленивых — хороший материал С. Давыдова на тему см. вот тут.

Гностический след очевиден: змея в самом начале, тюремщики в песьих масках (архонты-стражи?), тело как темница. Цинциннат идёт путём гностика к Царству Света, а сам В.В.Н., то бишь автор, примеряет роль демиурга, но тут возникает трещина. Где среди Ялдаваофов, Самаэлей и прочих демиургов-ремесленников можно увидеть доброго и разумного? Для правоверного гностика демиург - злонамеренный создатель материального мира, темницы. Он и его архонты - именно те, кто держат дух, пневму, в заточении. Освобождает гностика не творец мира, а Спаситель, Христос, посланный из Плеромы, который приносит знание (гнозис) и разрывает оковы неведения.

Набоков, получается, сознательно переворачивает схему. Его демиург не душит Цинцинната миром, он разбирает этот мир как декорации и выпускает героя. В финале всё рассыпается - декорации, палач, зрители - и Цинциннат уходит «туда, где, судя по голосам, стояли существа, подобные ему». Цинциннат благодарен палачу за то, что тот отрубает ему голову, потому что тем самым тот помогает ему освободиться от тела. Критический, получается, гностицизм, набоковский…

Или тут превалирует орфико-платонический пласт? Ведь мир романа - вылитый Аид: тут искусственная луна, разобранная на части («Цинциннат споткнулся и очутился в небольшом дворе, полном разных частей разобранной луны»). Цинциннат среди теней так и напрашивается на параллели с Орфеем, носителем живого знания, и казнь его становится парадоксальным выходом в настоящий мир.

Но и без Евангелия тут как будто не обошлось: герою тридцать лет, он ходит по воздуху, отец у него - «ремесленник, плотник», дальше донос, арест, тюрьма, плаха, на которой «можно было улечься, раскинув руки»… и освобождение/воскресение.

Очень это схоже с позднеантичным синкретизмом, Христос-Орфей, Климент Александрийский, гностики-валентиниане, питающиеся и Платоном, и Евангелием. Вряд ли Набоков намеренно воспроизвёл ту же синкретическую логику упадка империи. Но получилось очень убедительно и продуманно.

Зачем его читать? Не только ради филологических изысков стиля Набокова, он и без нас, читателей, прекрасен. Тут и сама сложность романа, его даже не двойное, а тройное дно, да и иначе смотреть начинаешь на прозрачных людей вокруг. Прямо как в нашем мире total transparency…
И чуть больше ценишь собственную «гносеологическую гнусность», право на непроницаемую внутреннюю жизнь. Для Набокова - это, пожалуй, единственное сокровище, которое не отнять.