Συγκαταβαίνων ὁ Σωτήρ, / Сходяй Спас (Сошедший, снисходящий Спаситель)
τῷ γένει τῶν ἀνθρώπων, / к роду человеческому
κατεδέξατο σπαργάνων περιβολήν, / прият пеленами повитие (принял обвитие пеленами)
οὐκ ἐβδελύξατο σαρκὸς τὴν περιτομήν, / не возгнушася плотскаго обрезания
ὁ ὀκταήμερος κατὰ τὴν Μητέρα, / осмодневен по Матери
ὁ ἄναρχος κατὰ τὸν Πατέρα. / безначальный по Отцу
Αὐτῷ πιστοὶ βοήσωμεν. / Тому вернии возопиим
Σὺ εἶ ὁ Θεὸς ἡμῶν, ἐλέησον ἡμᾶς. / Ты еси Бог наш, помилуй нас.
Уже с первого слова задаётся мощное движение сверху вниз: «снисходя». Вечный Спаситель добровольно проходит по вертикали бытия от полноты Божества к нашей земной ограниченности. И дальше этот парадокс раскрывается через цепь смиренных, почти бытовых деталей, каждая из которых обретает вселенский смысл.
Он принимает пелены, этот тёплый и уютный символ младенчества, который одновременно и символ смертности. Он не гнушается обрезания, болезненного вхождения не просто в человеческую плоть, но в конкретный иудейский народ, в его Закон и историю. В простых глагольных формах — «прият», «не возгнушася» — видно не пассивное принятие, а достоинство и добровольность любви.
А кульминация — в двух определениях, которые звучат как нечто совершенно невозможное. По Матери Он — «осмодневен», восьмидневный младенец, только-только явившийся во времени. По Отцу — «безначальный», Тот, Кто стоит за самой возможностью времени. Два слова, поставленные рядом, конечно, оксюморон, чья задача – явить нам непостижимое: в одном Лице навеки соединены тварное и нетварное, временное и вечное.
И вот, после спокойного, почти догматического перечисления, наступает тихий перелом. Голос от третьего лица сменяется прямым обращением, вовлекающим всех нас: «Тому вернии возопиим: Ты еси Бог наш, помилуй нас». Объективное свидетельство переплавляется в личную молитву: мало созерцать тайну, когда есть возможность лично обратиться к её Таиннику и Источнику.
Антитеза, оксюморон и параллелизм становятся самым честным способом говорить о невыразимом. Пытаясь вместить чудо Боговоплощения, язык выходит за свои пределы, и мы выходим за привычный нам набор идей и штампов вместе с ним.
---
Иллюстрация: Библия Пискатора, 1674 г. (лист 24).