zzbbaa 18+

Этот момент настал…
Представляем вам список Дарителей, которые пробудили свои способности и присоединились к зину в качестве участников💜

Идея является как альтернативное развитие сюжета после "Жалости" от Жба, в которой не будет моментов из "Секрета"

Потом Занка поднял ногу. Медленно. Ткань соскользнула, открывая всё - ступню, лодыжку, икру, колено, бедро. Кожа была бледной, гладкой, и на ней не было ни одного волоска, только свет луны, который стекал по ней, как вода. Он упёрся ступнёй в плечо Джаббера и толкнул.

Джаббер упал на спину. Трава хрустнула под ним, и он выдохнул - коротко, удивлённо. И улыбнулся. Сквозь туман, сквозь магию, сквозь всё, что держало его, улыбнулся - криво, краем губ, будто боролся с собой и проигрывал.

- Ха-а-а? - протянул Занка, и одна его бровь приподнялась. - Как ты вообще это делаешь?

Он шагнул. Стопы его встали по обе стороны от талии Джаббера, и он опустился, присел, раскрывая веер, пряча за ним улыбку. Наклонился, упёрся рукой в грудь, и его лицо оказалось в сантиметре от лица Джаббера. Глаза в глаза. Дыхание на губах.

- Может... - прошептал Занка, и веер медленно опустился, открывая его лицо, его улыбку, его глаза, в которых горел синий огонь. - ...теперь мне показать тебе, что такое подчиняться?

Джаббер видел, как его глаза находят его. Сквозь туман, сквозь стволы криптомерий, сквозь голубоватый свет кицунэ-би, которые всё ещё плыли между деревьями. Синие, с вертикальными зрачками, они смотрели прямо на него, и в них не было удивления. Только любопытство. И что-то ещё, чему Джаббер не знал названия. Обида? Хм...Наверное нет.

«Как неудачно», - подумал он. И это была последняя мысль, которая пришла ему в голову.

Он не мог пошевелиться. Не мог отвести взгляд. Не мог даже дышать, кажется, потому что воздух застрял в горле, и сердце билось где-то в ушах, и всё, что он видел, - это как кицунэ складывает веер. Резко, одним движением, и звук этот был сухим, отрывистым, он разлетелся по лесу, заставив огни кицунэ-би дрогнуть и погаснуть, и темнота, которая наступила после них, была густой, тяжёлой, она давила на глаза.

Занка шагнул вперёд.

Туман расступался перед ним, как вода, и Джаббер видел, как его хвосты скользят по траве, как кимоно шелестит, как украшения в волосах тихо позвякивают при каждом шаге. Он приближался медленно, не спеша, и каждый шаг его был тяжёлым, вязким, он отдавался в груди Джаббера глухим, давящим эхом.

Остановился в шаге. Поднял веер. Кончик его упёрся Джабберу под подбородок, заставляя поднять голову, открыть шею, смотреть прямо в эти глаза, которые теперь были совсем близко. Джаббер чувствовал холод перламутра на коже, чувствовал, как напрягаются мышцы шеи, и не мог сопротивляться.

- Это же охотник, - сказал Занка, и голос его был низким, тягучим, он сочился насмешкой, как мёд сочится из сот. - Подглядывать некрасиво, жалкий ты человек.

Веер скользнул выше, коснулся щеки, провёл по ней, и Джаббер чувствовал, как дерево царапает кожу, как холодный перламутр оставляет след, который не видно, но который жжёт. Лёгкий шлепок - и голова его дёрнулась в сторону.

Занка взял его за ворот. Пальцы его были горячими, сухими, они сжали ткань, и Джаббер почувствовал, как его поднимают с земли, как ноги сами делают шаг, другой, третий. Он шёл за кицунэ, не сопротивляясь. В голове его было пусто, и единственное, что осталось, - это запах цветов, который шёл от волос Занки, когда тот шёл впереди, и шелест его кимоно, и этот тихий звон украшений, который был громче, чем колокол вдали.

Они вышли на поляну. Здесь свет был ярче - луна стояла прямо над головой, и лучи её падали на траву, на деревья, на лицо Занки, когда он повернулся. Он толкнул Джаббера, и тот опустился на колени.

Трава была мокрой. Холод пробирался сквозь штаны, но Джаббер не чувствовал его. Он смотрел, как кицунэ ходит вокруг него - медленно, плавно, и его хвосты касаются спины, плеч, затылка. Один раз один из них скользнул по щеке, и шерсть была мягкой, тёплой, она пахла лесом.

Занка кривился. Он принюхивался, и на лице его было такое выражение, будто он чувствовал запах гнилого мяса. Джаббер знал, что пахнет от него травами и ядами, которые он носил в мешочках, и маслом для оружия, и потом, который въелся в одежду за долгие дни пути. Ему стало стыдно. Но совсем немного.

- Жалкий... - прошептал Занка, и веер опустился на затылок Джаббера, легонько, почти ласково. - Ничтожный человек. Охотник, а не знает такого? Смешно. Никто не может противиться гипнозу.

Он встал перед ним.

Кимоно его распахнулось. Джаббер видел ногу - голую, бледную, она начиналась там, где кончалась ткань, и уходила вверх, в темноту, которую он не мог разглядеть. Он смотрел на это бедро, на изгиб талии, на то, как свет падает на кожу, и не мог отвести взгляд.

Веер опустился на лоб. Лёгкий удар, и голова Джаббера дёрнулась вниз.

- Не туда смотришь, - сказал Занка, и в голосе его была усмешка.

Он стоял, склонив голову набок. Украшения в его волосах тихо звенели, когда он двигался, и ветер играл с ними, поднимая тонкие цепочки, заставляя их блестеть в лунном свете. Джаббер смотрел на его руки - на пальцы, сжимающие веер, на запястья, тонкие, без этой выступающей косточками, и на то, как кимоно сползает с плеча, открывая ключицу.

Лес стоял неподвижно.

Туман стелился между стволами криптомерий, густой, молочный, он окутывал корни, поднимался к нижним ветвям, и в этом белом море деревья казались плавающими, оторванными от земли. Луна светила сквозь дымку, и свет её был рассеянным, мягким, он ложился на кору, на хвою, на плечи кицунэ, который стоял в центре поляны, и на его хвосты лежали на траве неподвижно, только кончики их вздрагивали, когда ветер, прорывавшийся сквозь чащу, касался их.

Занка медленно раскрыл веер. Рисунок на нём - колосья риса, изогнутые под ветром, - блеснул золотом, когда лунный свет упал на перламутровую поверхность. Он повёл рукой, и веер описал дугу, разрезая туман, оставляя за собой след, который не сразу смыкался. Движения его были плавными, текучими, будто он не стоял на земле, а плыл в воде, и каждый взмах веера был частью чего-то большего, что нельзя было увидеть глазами, но можно было почувствовать - как дрожь в воздухе, как тяжесть, которая давила на плечи, как звук, который слышишь не ушами, а кожей.

Из этого следа рождались огни. Сначала один - бледный, голубоватый, он вспыхнул в воздухе, замер на секунду, а потом начал медленно плыть между деревьями, поднимаясь к кронам, опускаясь к самой земле. За ним - второй, третий, четвёртый. Кицунэ-би. Они кружились вокруг поляны, отбрасывая на стволы криптомерий причудливые тени, и в их свете лицо Занки казалось вырезанным из старой кости - бледным, гладким, с острыми скулами и глазами, которые горели синим, отражая каждый огонёк.

Лес замер. Даже ветер, который минуту назад шелестел хвоей, стих, будто боялся нарушить то, что происходило на поляне. Только трава чуть слышно шуршала под ногами Занки, когда он делал шаг, другой, третий, и его кимоно, тёмно-синее, с вышитыми серебряными облаками, скользило по телу, открывая и закрывая бледную кожу. Пояс был завязан небрежно, и при каждом движении ткань сползала с бедра, обнажая его на мгновение, чтобы тут же скрыть снова. Джаббер, спрятавшийся за стволом, ловил каждый раз этот миг, и каждый раз в груди его что-то сжималось.

Он не знал, как долго здесь стоит. Ноги затекли, спина ныла, но он не мог пошевелиться. Не мог заставить себя отвести взгляд от этой фигуры, которая двигалась среди огней, от этих рук с веером, от этих хвостов, которые тянулись за кицунэ, как шлейф, и кончики их подрагивали, когда он касался веером невидимых нитей заклинания.

Занка коснулся земли.

Кончик веера упёрся в траву, и он замер, склонив голову, и его волосы упали на лицо, скрывая его. Губы его шевелились, произнося слова, которые не были словами - они были старше языка, старше леса, старше самой луны. Они шли откуда-то из глубины, из тех мест, где земля помнит всё, и каждое из них было тяжёлым, как камень, и текучим, как вода, и они сплетались в нить, которая тянулась от веера к небу, от неба к корням, от корней к сердцу леса.

Ветер поднялся. Он шёл из-под земли, из-под корней, из тех мест, где спят старые боги и ждут, когда их позовут. Листья закружились, поднялись в воздух, и на мгновение граница между мирами стала тонкой, как шёлк, как туман, как та нить, что держит душу в теле. Джаббер чувствовал это - кожей, затылком, самым нутром. Он чувствовал, как что-то огромное, древнее, спящее веками, приоткрыло глаз и посмотрело на мир сквозь щёлочку.

И в этот момент где-то вдали зазвонил колокол.

Звук был глухим, далёким, он шёл откуда-то из-за холмов, из тех мест, где люди молятся духам и жгут благовония на каменных алтарях. Колокол звонил один раз, потом второй, потом третий, и каждый удар его был тяжёлым, вязким, он разливался по лесу, оседал на ветках, на траве, на плечах Джаббера, и ему казалось, что время остановилось.

Занка замер. Веер его был поднят к луне, и свет стекал по нему, как вода, падая на лицо, на грудь, на распахнутый ворот кимоно, на ключицы, которые двигались при каждом вдохе. Он медленно повернулся.