Раз уж повезло с жатвой хорроров, следующие два просмотренных парадоксально, но все же образовали связку по принципу цитирования и некоторой вторичности, и, при всей внешней несхожести, их сближает ключевой мотив — замкнутое пространство, которое в обоих случаях становится не просто декорацией, а основным механизмом напряжения.

Backrooms построен очень профессионально. В нем есть все, что требуется современному жанровому кино: выверенная визуальная среда, понятная эмоциональная рамка, аккуратная работа с травмой и памятью. Но сами Backrooms как культурный феномен выросли совсем из другого материала. Из любительских видео, форумных легенд, случайных изображений и коллективного интернет-бреда. Из ощущения цифрового фольклора, которому вредят объяснения, голливудский каст и безупречно выставленный свет. Backrooms бесстыдно опирается на визуальный язык «Нулевого канала»: тот же цвет (который проигрывает исходному интернет-фольклору), те же образы (пираты, каннибалы, фальшивые выходы), стерильность пустых пространств, где отсутствие событий должно работать как источник ужаса. Но если у «Нулевого канала» эта форма ощущалась как нечто утекшее, случайно пойманное и потому по-настоящему неуютное, то здесь она превращается в воспроизводимый стиль. Из тревоги исчезает утечка — остается только аккуратно отмеренная эстетическая поверхность. Поэтому каждый раз, когда Backrooms пытается стать настоящим кино, он отдаляется от того, что сделало саму концепцию столь притягательной. Не случайно наиболее удачные эпизоды связаны именно с псевдодокументальной фактурой — там, где фильм на время перестает быть фильмом, приближаясь и к источнику, и, кстати, к действительно тревожному оригинальному веб-сериалу Парсонса.

Hokum работает честнее: он будто и не скрывает, что целиком стоит на плечах 1408, и даже не пытается делать вид, что речь идет о самостоятельном переосмыслении жанра. Замкнутое пространство — та же проклятая комната — функционирует здесь как проверенная схема: изоляция, нарастающее давление, постепенное разрушение восприятия реальности. И именно в этой прозрачности подхода фильм неожиданно обретает устойчивость: он не спорит с классикой и не пытается ее переписать, а аккуратно воспроизводит ее логику, будто проверяя, работает ли она до сих пор. И да — работает, пусть и без сюрпризов, но с тихой, почти упрямой надежностью жанра, который знает, как именно он должен действовать.

Ну и я, кажется, тоже повторяю саму себя.