ДЖОЙС И ЯЗЫК

Ходит такая байка, что лакановского психоаналитика можно вычислить по тому, что он верует в то, что язык — это фашист. Я бы не стала с порога присваивать этот тезис столь узкому кругу, исповедующих его можно найти где угодно. Скорее это маркер чувствительности к тому, о чем невозможно ничего сказать, но оно имеет место.

Например, жесткие языковые конструкции пытаются сломать поэты, если цитировать Тракля («болью окаменел порог») — такое построение фразы с точки зрения гладкого повествовательного дискурса невозможно. Придерживаясь этого, можно сказать, что хорошая поэзия — это всегда событие языка. Попытка ухватить словом произведенный им эффект на тело.

Сломать вышколенную конструкцию пытаются персонажи вроде Джойса, который изобретает свою особую поэзию в попытках вывернуть, обнажить ортопедию языковых конструкций. Хоть он и выписывает прозу, но жест совершает поэтический.

В чем разница между жестом поэтическим и повествовательным?

Повествовательный дискурс подчиняется закону, по которому строится текст/речь. Известным примером будет любой буржуазный роман, тот же Толстой: ткань текста, повинующаяся правилам, вбирающая в себя мораль, следующая мета-нарративу, — является сама собой воплощением закона. Споткнуться не обо что, ничего не вываливается — такая гладкая и убаюкивающая песнь русалки. Да, это может быть красиво, стильно, атмосферно, но все в пределах допущенного законом языка. Эдакий послушный гражданин, воплощенный догмат.

Поэтическая логика совершает иной этический жест — трансгрессию закона языка различными способами, вплоть до нечитабельности, как у Джойса. Здесь можно найти сгущения, смещения, логику сновидения, игру смыслов, насмешку над языком. Такой текст производит тот же эффект удовлетворения, который был обнаружен Фрейдом при остротах и каламбурах, которые мы встречаем в речи человека.

Это тот тип языковой практики, который пытается ускользнуть, перешагнуть закон/запрет. Такой поэтики придерживается любой постмодернистский текст. Ничто так не чуждо постмодернистам, как стремление во всем найти порядок и смысл.

У Джойса мы находим два движения: первое — это желание зафиксировать шум языка, тот самый «поток сознания». Второе — это желание быть верным тому, что можно назвать живым телом, которому присущи влечения. Джойс ищет такой порядок слов, который будет резонировать с живым телом. Он ищет порядок исходя не из складности, а в попытках следовать своему особому пути. Пути, который мы обнажаем в психоаналитической работе с каждым субъектом.

Телесный эффект «дурмана объятий», который «оголодалой плотью он немо жаждал обожать», — это то, чему Джойс хочет сохранить верность. Он максимально приближается к бессознательному как первоначальной травме поражения тела языком, которому подвержен человек.

С коллегами недавно на семинаре обсуждали, что если бы не язык, то никаких проблем с сексуальностью у людей бы не было, в животном мире нет никаких проблем. За счет того, что человек существует и как субъект языка, и как живое тело — на стыках одного и другого возникают узлы напряжения, к которым мы и держим путь в анализе.