Записки абсурдиста

«О чем он говорит в слове «пространство»? В этом слове говорит простирание. Это значит: нечто просторное, свободное от преград».

Вне зависимости от назначения, место часто определяет темпоральную интенсивность жизни. Рабочее пространство, место домашнее, место отдыха – все это сказывается на общем характере жизни. Офис нашего музея состоит из длинных коридоров, заставленных в разное время самыми неожиданными предметами, кусками материалов, обрывками тканей, осколками бутафорских экспонатов, пыльными оттисками музейных фотографий. Попадая внутрь, ощущаешь себя в лабиринте смыслов, пытающихся разговаривать с человеком вещно – каждый смысл потаенно прячется за старыми вещами, советскими флаконами неизвестного происхождения, костюмными элементами, которые оказались списаны на затворки чулана.

В то же время, практически в каждом углу-укроме распахиваются свежим и свободным дыханием панорамные окна – а за ними высокие березы и сосны, заросли травы, взлетающие вверх взвихрившиеся листья. Ширь и простор парка резко контрастируют с внутренним убранством офиса-кавардака. За окном всегда присутствует ровное движение жизни – будь то срываемые с деревьев ветки летним штормом или же яркое, бьющие в глаз солнце, выжигающее на компьютере незамысловатые узоры.

Жизнь потихоньку устраивается в этих пространственных нишах, балансируя между мелкой и скоротечной всенеобходимостью быть при деле и размеренной пульсацией сезонного настроения взбалмошной природы. «Шепот, робкое дыхание» – все собирается вокруг своего места.

Неожиданно начала читать Делеза о Ницше и столкнулась с приятно-неочевидным удивлением. В отличие от других делезианских текстов, работа о Ницше прозрачна, собрана, целокупна. Несмотря на размер, текст успевает ветвиться и в концептуальную, и в личностную части ницшеанского мировоззрения.

Думается мне, что дело совсем не в авторе-Делезе, а в самом герое-представителе Стиля – собирающем жизнь и мысль в жизнемыслие, устремленное в греческую цельность-космологичность.

Существуют авторы, стиль которых оказывается столь сильным, что всякая интерпретация, как бы не хотела она подсмотреть со стороны за Другим, оказывается в итоге под влиянием этого стиля. Касается это как литературы, так и кино. О некоторых режиссерах можно говорить только их же языком. В противном случае, мы попросту остаемся наедине с идолами – мелкими божками-авторитетами, за которыми не скрывается ничего, кроме наших гиперинтерпретаций.

Ницше требует вхождения в язык – с ним необходимо остаться наедине. В противном случае, мы рухнем в тотальную, грубую, блеклую этизацию и пропустим сквозь пальцы все несвоевременно человеческое, чем он оказался в конце 19 века. Те же, кому удается с плоскости перейти в вертикаль (Делез и Сафрански) говорят о Ницше на языке Ницше. Только так можно разомкнуть концепт в авторскую завершенность.

Замечательный поэтический отрывок из «Производства присутствия» Ханса Ульриха Гумбрехта о практике «присутствующего» эстетического преподавания:

Для меня лично первой заботой в ходе чтения этого курса было суметь донести до студентов и заставить их почувствовать те особенные моменты интенсивности, которые сам я вспоминаю с теплотой и по большей части с ностальгией, даже если в иных случаях эта интенсивность в момент своего непосредственного осуществления была мучительной.

Я хочу, например, чтобы мои студенты узнали, сколь непомерная, безудержная сладость переполняет меня, когда у Моцарта какая-нибудь мелодия перерастает в сложную полифоническую конструкцию и мне кажется, что я могу буквально кожей слышать звуки гобоя.

Я хочу, чтобы мои студенты пережили или хотя бы представили себе то мгновенное восхищение (а может быть, также и отчаяние стареющего мужчины), которое охватывает меня, когда я вижу красивое тело молодой женщины, стоящей рядом со мной у одного из компьютеров, на которые выведен каталог нашей библиотеки, - кстати сказать, это восхищение совершенно неотличимо от той мгновенной радости, которую я переживаю, когда защитник моей любимой команды по американскому футболу (это, разумеется, «Стэнфорд Кардинал») вытягивает свои безупречно вылепленные руки, ликуя после забитого гола. Естественно, я также хочу, чтобы все студенты ощутили тот восторг, внезапный глубокий вздох и смущение от влажности в глазах, которыми я всякий раз реагирую на сам этот прекрасно выполненный бросок и на стремительное движение поймавшего его нападающего.

Я надеюсь, что некоторые из студентов ощутят то чувство глубокой подавленности и, может быть, даже униженности, которое знакомо мне по чтению «Маленького венского вальса» - моего любимого стихотворения из книги Федерико Гарсиа Лорки «Поэт в Нью-Йорке», текста, позволяющего почувствовать, какой эмоционально и даже физически искалеченной была жизнь гомосексуалиста в западном обществе зо-х годов. Студенты должны хотя бы бегло уловить ту иллюзию смертоносной власти и ярости (как будто я - один из всех! - древнее божество), которыми проникнуто мое тело в миг «последнего удара» в испанской корриде, когда шпага тореадора беззвучно вонзается в тело быка и мышцы быка словно на миг цепенеют, прежде чем его массивная туша рухнет, как дом при землетрясении.

Я хочу, чтобы студенты приобщились к тому обетованию бесконечно и вечно умиротворенного мира, которое порой словно окружает меня, когда я вглядываюсь в картину Эдварда Хоппера. Я надеюсь, что они переживут тот взрыв оттенков вкуса, который приходит с первым куском изысканной пищи. И я хочу, чтобы им было знакомо ощущение правильного места, которое обретается телом и которое способен доставить приветливо принимающий нас уютный дом.

В таких моментах не содержится никакого воспитательного урока, никакого послания, из них, собственно, ничему нельзя научиться - и именно поэтому я предпочитаю говорить о них как о «моментах интенсивности».

Пограничная ситуация, в которой режиссер оказывается со-переживающим реальности автогероем (героем, назначившим себя таковым), преображает кино в настоящую Встречу с реальностью, которая кинематографическими категориями мыслиться уже не может. Вероятно, именно здесь проблема этики документального кино выходит на принципиально новый уровень, обращаясь к этике жизни.

Продолжается набор на совместную программу «Искусства кино» и DocFilmCommunity «Манифест.док». В рамках спецпроекта «Этика.Док» публикуем научную статью одного из лекторов программы Лизы Владимирской о метаморфозах взаимоотношений между неигровым кино, его авторами и героями в экстремальных условиях.

Друзья-документалисты, сегодня в 19:00 по мск мы завершаем открытую вводную неделю программы Манифест.док, которую проводим совместно с журналом «Искусство кино».

Финальная встреча — лекция Лизы Владимирской о Будапештской школе.

Будапештская школа — одна из пяти традиций документального кино, которые мы будем исследовать в нашей 14-месячной программе для документалистов Манифест.док.

Через теорию, разбор фильмов и собственные этюды участники программы будут искать свой авторский метод, чтобы в итоге сформулировать собственный манифест и снять фильм.

Про лектора

Лиза Владимирская

Культуролог, автор «Искусства кино» и «Синема Рутин», постоянный автор медиа о документальном кино БЛИ(К).

Выпускница бакалавриата факультета Свободных искусств и наук СПбГУ и магистратуры философского факультета МГУ им. М. В. Ломоносова. Автор статей и материалов о документальном кино, завсегдатай фестивалей «Послание к человеку», «Докер», ММКФ.

Сфера интересов: философия кино, кинотеория, проблема «документа» и принцип документальности в искусстве XX века, теоэстетика.

⚡️ Лекция пройдёт онлайн, на платформе Zoom.

Чтобы присоединиться, пишите кураторке программы Ирине @buzinair — она зарегистрирует вас.

И царицей Авдотьей заклятый,
Достоевский и бесноватый,
Город в свой уходил туман.

В эту поездку на излете лета светло-радостно наслаждалась соседством с родными на Васильевском острове около Леты-Невы. Впервые за последние несколько лет отправилась в гости пешком по матрице из линий и проспектов. Мягкая морось и легко-упругий ветер ранним дорабочим утром делают дружеский кофе обжигающе хорошим, а островитянскую близость ещё ближе.

Москва стирает из памяти возможность соседства. Все далеко-близкое. Тесная пустота, в которой легко заблудиться или распасться на более скромные-скомканные пустоты – внезапно оказаться случайной выколотой точкой.

Петербург и сам постепенно становится соседом – открытыми ставнями рядом с московским кирпичом, приглашающими домой. Петербург соседствующий – всегда присутствующий! порой совсем рядом – где-то за левым плечом. Иногда скрывающийся под зонтом где-то в переулках рядом с Третьяковской или Новодевичьим монастырем. Везде мерещится, всегда снится.

Так-так!

Кинематограф Венгрии самым неожиданным образом находит свои spots of time – места времени в моем вот-бытии. Вот и сейчас, в августовском марафоне нашлось место для моей лекции о «Будапештской школе» документального кино. Будем вступать в золотую осень в замечательной компании коллег и авторов журнала «Искусство кино» – за это большой привет Сергею Кулешову!

Очень надеюсь, что удастся, помимо документалистики, поговорить о контекстах (Венгерской революции 1956 года) и искусстве (венгерском авангарде, Ласло Мохой-Наде, венском акционизме), и о первопроходце кинотеории – Беле Балаж, которого Делез по праву называл родоначальником исследований крупного плана в кино. О доке, разумеется, тоже будет сразу после Фабри и Янчо: Иштван Дардаи, Дёрди Салаи, Дьюла Газдаг и Ласло Витези. В общем, все наши!

Подробности тут.

В один из июльских выходных после тяжелой рабочей недели мне пришлось (именно что пришлось, так как я едва ли могла встать с кровати в ранне-поздний летне-ночной час) проснуться в четыре утра, чтобы к пяти успеть на вокзал, заскочить в последние минуты в свой вагон и усесться в угол второго этажа в ожидании неожиданного – первого опыта Оптиной.

В вагон-ресторане, раздобыв овсяную кашу на воде и большой американо, я долго и сосредоточенно-тихо смотрела, как за окном проносятся зеленые кроны деревьев, усыпанные солнечными бликами раннего летнего – ещё не полуденного, но уже окрепшего утра. Причудливо мне казалось, что каждое из этих деревьев ясно-видно – каждое способно дотянуться прямо до оконной рамы, со-образоваться перед взглядом.

Свежесть и нежно-робкая красота мелькающих горизонтов и холмистых изгибов, убегающих куда-то вдаль, искрились жизнью, оказавшись в поле умо-зрения. Не столько от возможности смотреть, сколько от человеческого умения «видеть» мир раскрывается – завершается взглядом.

Без внимательного взгляда мир оказывается неполным, несобранным, распоротым на множество куцых и грубых слоев реальности, скрывающейся за невозможностью «усмотреть», «в-чувствовать» в эту реальность живое, пульсирующее начало. Не знак, но зрак. В зрячести обретается и событие. Овсяная каша на воде и один американо как напоминание о необходимости свасьяновского «учиться видеть».

Это — подлинное, ничем не приукрашенное, ни от чего не зависящее «философское одиночество». Мера его бесконечна.

Нет в мире более непреложного, более чистого, более невозбранного, более одинокого одиночества, чем оно. Пусть себе бунтуют поэты и страстотерпцы в своих маленьких и больших рукотворных одиночествах и пусть воздыхают толпы почитательниц, взирая на сотрясаемые литаниями подмостки чужих одиноких душ; всем этим «Манфредам» и «Чайльд-Гарольдам» и не мерещилась мера действительного нерукотворного одиночества, им, подбирающим неподражаемые рифмы для звучных оповещений о своем слишком броском, слишком просодическом, слишком фотогеничном одиночестве.

Что знали об этом они, жертвы собственных одиночеств, срывающие на них куш прославленности и бессмертия? Теперь они, одинокие и бессмертные, надежно покоятся под режимом «скобок», не допускающим никаких иллюзий. Воцарилось новое одиночество, настолько тихое и неприметное, что до него никому нет дела. Воистину так, да и что это было бы за одиночество, если бы до него кому-то было дело! Никаких стенаний, ропотов и воздетых рук. Чисто рабочая атмосфера, поддерживаемая строжайшей дисциплиной самоответственности. Бесконечные эксперименты и решения диковинных задач. Сверхнапряженная ушедшесть в дело. И чистейшая, ни с чем не сравнимая радость.

«Философское одиночество» — но таково оно в кавычках, и кавычки эти равносильны скобкам редукции.

Карен Свасьян

Василий Степанов пронзительно точен в рецензиях на великое кино. Впрочем, как и всегда!

Речь, разумеется, об «Одиссее».

Это сообщение лишено всякого смысла, кроме как настоятельно рекомендательного – читайте Карена Свасьяна (по рекомендации одного русского философа)!

«Осанка мысли». Вот чего не хватает философским мощностям – осанки. Существуют тексты, которые, однажды встретившись, навсегда преобразовывают мир, существовавший до них. Остроумие, стиль, ироничность и философская проницательность, языковые виражи, демонстрирующие работу познания лучше всяких справочных философских толстокнижий – вот это поэтика мысли, выходящая за рамки строгого академического сухостоя, сколь бы насыщенным не казался сам текст.

Тонкокожий, полупрозрачный, хрупкий – он разворачивается в феноменологический эпос греческого масштаба. И тут автор оказывается со-звучен в своей мысли с теми, за кого стоит против Расселов и других саблезубых. Где-то в середине Свасьян поворачивает вопрос «Чем мы мыслим?» в сторону греческого мышления не головой, но всем телом.

Электрические, мурашащие импульсы, интенсифицирующие прочтение книги, выбрасывают за борт чистого логоса на первых страницах предисловия. Мысль, произведенная головой, не способна предъявить читателю Лицо, всматриваясь в которое, можно рассмотреть очертания чего-то подлинно-мыслящего.

Мысль телом, интуиция души – вот что собирает текст в открытую широту-бесконечность, горизонтом которой становится собственная интеллектуальная потенция. Такой текст обязывает приосаниться, расправить плечи после прочтения и впредь не склоняться к земле, подбирая разбросанные штампы, оставленные почитателями движения от текста к мысли, а не наоборот.

So me.. so me

Катастрофа Гинденбурга вам о чем-нибудь говорит? Или мы все еще Stairway to heaven и кучерявость Роберта Планта, а не первый по праву Джон Бонэм aka Бонзо и двухгрифовый Гибсон Джимми Пейджа..

Об опыте

Иногда, в самый внезапно-счастливый момент, уже в этот самый момент протекающей жизни мы распознаем «тот опыт, к которому ещё вернемся». В самом моменте опыт как бы претворяется в крестраж души. Потом, по прошествии времени мы можем вернуться к нему, сообразить его языковыми вожжами в проговоренное – из «опыта» в «память».

В памяти он классифицируется, упорядоченно существует рядом с другими воспоминаниями, как если бы первое удивление рядоположенно оказалось с самой бесполезной утварью. Некоторые опыты же требуют беспамятства. Они случаются, собираются из всего того, чем человек был-казался до этого самого момента. В противном случае, «язык мой – враг мой» расщепляет мгновение на множество безликих атомов-слов, символов и пустот, разбивающих цельность опыта вынесенным вовне памятованием.

В одной книге Мережковский пишет о Сервантесе:

Дон-Кихоты всех времен и народов бегут в наивную пастораль – к простым людям и первобытной жизни, от ненавистной им культуры, в которой усматривают главную причину своих неудач. Они не могут понять коренной своей ошибки. Нельзя сказать, чтобы человечеству недоставало любви, самоотвержения и веры. Мало ли Дон-Кихотов. Они и верят и любят, они жертвуют собою и ведут на смелые подвиги послушных оруженосцев Санчо Панса. Но будущее принадлежит не Дон-Кихотам, а тем истинным героям, которые сумеют соединить чувство с разумом, веру с наукой, порыв любви со спокойным расчетом сил. До сих пор они много знали, но слишком мало любили, другие много любили и слишком мало знали, но только тот, кто будет много знать и много любить, может сделать для человечества что-нибудь истинно прекрасное и великое.

Знание и любовь, взаимопроникающие безразлично и безрассудно друг в друга, прежде всего должны обрести свое место. Опыт, прежде чем оказаться во владении памяти, должен стать собственно опытом. Не всякий язык окажется того достоин, равно как и не всякий опыт готов будет довериться пространству символическому. Христианская чуткость к слову и опыту – вот что может сделать для «человечества что-нибудь истинно прекрасное и великое».

🌍Из Африки — в историю российского кино

В Музее кино побывала большая международная делегация — журналисты и блогеры из стран Африки, приехавшие в Москву в рамках программы «Россия — Африка: Новые медиа-смыслы».

🎞Экскурсию для гостей провели сотрудники Музея кино: киновед Станислав Луговой и Елизавета Пучкова. Вместе они прошли по выставкам музея, заглянули в разные эпохи российского кинематографа. Узнали, как развивалась советская анимация, и познакомились с историей самого Музея кино, который в этом году отмечает 100-летие.

Особенно приятно было видеть живую реакцию гостей: они много снимали, задавали вопросы, обсуждали увиденное и с большим интересом пробовали интерактивные элементы экспозиций. Возможность не просто посмотреть на историю кино, а буквально оказаться внутри неё, вызвала настоящий восторг.

✨Получилась очень тёплая и эмоциональная встреча — с искренним любопытством к российской культуре и множеством ярких впечатлений, которые теперь отправятся вместе с участниками в разные страны Африки.

🎬 Музей кино | #ВыставкаВКадре
📲 Музей кино в МАКС