Дефект Кулешова

Не плюйтесь)

Точный и звонкий анонс.

Лучший фильм Никиты, густонаселенный любовями и сложностями.

Писал о нем отдельный текст. Слишком, по итогу, несовершенный, потому что автор пытался где-то спародировать интонацию фильма, где-то — инкриминировать монтажной выразительности сверхзадачу.

Пути назад нет, зато есть маза пофлексить тем, что хоть какие-то кадры из российского кино образца 2026-го года автосохранились.

Хороших фильмов случилось немало, что-то только (не сопротивление ли чего-то извне?) мешало им состояться как пространствам статичных ли, динамических планов, с которыми можно спрятаться в Болдинскую осень, спастись от заморозков и худо-бедно вынести за пределы календарного сезона Впечатление.

Вот тут, в «Пустых местах», есть такие кадры, уполномоченные порвать с представлением о провинциальности отечественного кино.

И, да, Никита Миклушов — один из главных российских режиссеров тудэй, цитируй меня некто «Википедия», а лучше передай своим, что и ваши топы уже не в безопасности.

Приходите смотреть «Пустые места» в Третьяковку 26 сентября.

Хочу всех направить завтра в ГЭС-2: в рамках Фестиваля коллективных фильмов покажут один из моих любимых американских инди-проектов прошлого года — No Sleep Till Александры Симпсон.

Режиссерка родом из сквада Omnes Films, из которого произросли штуки на грани гениального, типа «Кануна Рождества в Миллерс-Пойнт» Тайлера Таормины или «Ифуса» Карсона Лунда. No Sleep Till был показан в программе «Неделя критики» в Венеции и там же получил особое упоминание жюри.

Мозаичный сюжет развертывается в обратном направлении от урагана, который рискует вот-вот стереть в порошок прибрежный городок во Флориде. Местные жители — от форменных отщепенцев до меланхоличных подростков, от неудачливых стендап-комиков до одержимого охотника за штормами — не то чтобы улепетывают. Какими-то ненадежными рывками, скорее, двигаются за черту города, комбинируя апатию и разгильдяйство перед лицом если не смерти, то разоружения стихией своего привычного лайфстайла.

Отсюда обустройство нарратива на манер какого-то европейского арт-комикса, когда внешняя бессвязность провоцирует темпоральный сдвиг. И духота флоридская — которую из кадра попервой палками не выгонишь, вот общим планам и остается стоять, настаиваться — даже не трещит, а мерно скрипит под ударами пассатов. Влагой медленно наливаются вчера рухнувшие отношения тинейджеров, несбыточные мечты о славе в Филадельфии, баррель с капелькой одиночества внутри, ещё вчера казавшийся невесомым. Отсюда и трагикомизм пустых диалогов, и сжиженное сценарным профицитом актерское существование, и операторская манера, утверждающая, что все приоритетное и важное еле-еле щекочет контуры повествования откуда-то извне.

Как ни странно — предельно светлое кино. О возможности управлять апокалипсисом дистанционно, калибруя скорость, с которой от него отдаляешься. Пусть шаг в сутки — это медленнее, чем ураган, зато быстрее, чем вечность.

Спустя 6 лет после первого просмотра «Чертово колесо» ФЭКСов вчера, на открытии Фестиваля коллективных фильмов в ГЭС-2, совершило в моем сознании подъем-переворот. А коллектив субличностей внезапно осязал амплитуду между «пссс, авангард 20-х, пошли в столовку» до сжатого в поисках хоть одной морщинки на теле фильма сердца.

Козинцев, Трауберг, Москвин, Пиотровский — как им удалось, на дистанции даже сорока минут, утверждать такую графичность пространства?!?!? Нет, я знаю про «Синюю блузу» в анамнезе, про дизайнерские опыты, про их высиживание у станка — «а вот это сочетание цветов, а такая вот каллиграфия карнавала эффективны на "стройке века" — возведении товарища нового человека?». И все же: вывески и плакаты данс-площадок, зажатые между кромками кадров и трущобами Ленинграда, продолжают любую ломанную линию эксцентрической пластики актеров. А скелеты букв в интертитрах (гОлодно было тогда всем, без исключения) умудряются из последних сил завитки тащить за собственные контуры в направлении динамики всей сцены. Вообще не дают продыху асимметрии человека — хоть жулика с лицом-закавыкой, хоть протагониста-моряка с лицом-мостовой — и города: зритель по нему катится, запинаясь об аттракционы, пивнухи и руины, сверху-вниз, вслед за сюжетом и главным героем. Ломаные линии, монтажные и внутри кадров, работают на износ, общие планы зигзаобразны, а фонетика киноязыка одновременно внятная и напоминающая транскрибацию с фарси на старославянский.

Теперь думаю, мб это лучший фильм ФЭКСов? При живых же «С.В.Д…» и «Шинели»? Из него, по крайней мере, в современность глядят, так пристыжено, но не отворачиваясь, дыры в окраинных многоэтажках города, которого уже нет. А тогда только-только уродился, в муках. Если честно, ну нечем же нам ответить больше на этот первый — утробный, вытанцовывающий из тьмы — крик новорожденного.

Я не могу решать, что вам смотреть, но я могу по крайней мере вам предложить

Все, кто хотел посмотреть оба фильма, но до сих пор по разным причинам этого не сделал, я буду ждать вас в кинотеатре Октябрь в Москве. Я бы даже сказал, что я буду несказанно рад, если вы придете ❤️

В горах. Она / В горах. Он
Мск
Кинотеатр Октябрь
17 октября
17:00
7 зал

Ссылка на покупку билетов:
https://karofilm.ru/film/16661?scheduleMode=hall&date=2026-10-17

:)))

В попытках атрибутировать эту прелесть набрел на 1998 год. Несмотря на то, что где-то там родился, какой-то злобой проникся к этим цифрам.

Мало того, что возможность поменять 2-е и 3-е местами — это флюк, делающий неповоротливыми все возможные графические решения. Ещё и минимализм таких вот рекламок сигнализирует о застревании славного журнала между застоем, жизнь сведшим к списку дел, и только-только нарождающимся культом постсоветского мещанства.

Когда выяснилась принадлежность бумажки конкретному номеру — августовскому, 8-му, — я в голос заржал. Уже не где-то, конкретно там, 17-го числа, родились мы с дефолтом. Я буду много лет добираться до Москвы, а экономический кризис из нее вырвется мгновенно, исковеркав рабочий график зубного на месяц-другой минимум. Зато последний пункт можно заштриховать безболезненно, зашторивать комнату перед чтением «ИК», если вдруг окажется до него, больше не надо: гласность едва ли не макабрического свойства уже в своих правах, журнал 5 лет как возглавляет Д.Б. Дондурей, переформатировавший киноведческое издание в площадку для волеизъявления интеллектуалов и не только. Читать сценарий «Свинарника» Пазолини — впадение левого дискурса и религиозного пафоса в одно русло, русло реки из человеческой крови, втекающей прямиком в конец света — самое то. Новый век подали на блюдце из двух сросшихся нулей, чтобы провести черту между людоедством и каннибализмом.

Уже неважно, с какой мы стороны, только бы бронь в «Аэрофлоте» предупредить тех.осмотром и избавиться от срочных дел.

Лучший за много лет фильм Дмитрия Давыдова. Называется «Прозрачные земли». Покажут в «Октябре». 28 сентября.

Недостает картине, я знаю, материала: упущены, словно пододеяльник не по размеру, те-другие концы сюжетных веток. Зато, макнув разок глаза в этот снег — кристальной белизной убаюкивающий до кошмара и обратно, — не доверяешь больше никаким «зимним» фильмам.

Эсхатологический приход и языческая скороговорка, анти-почвеннический манифест и призыв припасть языком к чернозему. Всё разом.

О трёх дедах в брошенной временем деревне. О нашедшемся под толщей льда чудо-юдо-юродивом, ангеле-истребителе с сонными глазами-боеголовками. О разбирающихся на молекулы тенях в углу избушки, скрипящей на всех мертвых языках разом. О ворожбе, которая и хотела бы стать магией, но у картечи, не берущей цифровое изображение, другие планы.

Заглядывать в этот мир — прозрачный подстать названию, неуловимый, несводимый к хореографии природных сил и капитуляции человека — надо как уже лишенный тоской гражданства Кейн заглядывал в стеклянный шар со снегом: по касательной и навсегда.

Билеты.

С 17 сентября по 1 октября в Доме культуры «ГЭС-2» пройдет уже третий осенний кинофестиваль. Тема смотра в этом году — коллективность как практика и предмет изучения камеры. Публикуем подробное расписание и рассказываем о программе, попутно обращаясь к нашим архивам и к текстам иностранных коллег.

Фестиваль «Алания» оказался замечательным.

Добродушным, гостеприимным, местами интенсивным; последнее — буквально назло городу Владикавказу, который весь такой тягучий, приглашающий расслабиться каждой своей террасой, где из комплектующих — пепельница, айскрим, запах рубероида и предельной четкости солнце.

Мне было, конечно, не по себе в Кармадонском ущелье: за торговлей вязанными свитерами и кружками со своим лицом следит со скальной поверхности огромный Бодров, а мне было дико неудобно перед пирамидками из имен погибших на стелле, как будто трагедия каждую букву превратила в великана. Тебя словно бросили на дно зиплока, забыли его прикрыть и теперь роняют с отдаления слова, типа «сход раз в 300 лет», «а вот в этой пещере был воздушный тоннель», «вот тут можно проследить путь ледника». Этими сентенциями точно трамбуют в этот самый зиплок.

От работы в жюри у меня разве что волосы на голове болели. Подход к снаряду с кучей разветвленных систем критериев, невозможность даже внутри себя самого проложить границу между экспериментом и конвенцией, желание сопротивляться вердиктному мышлению. Спасти в собственной хотя бы голове участников — из России, Ирана, Франции и других стран — от геттоизации, т.е. не пытаться категоризовать, не дай Бог.

Хорошее, вроде, решение приняли с Сережей Дешиным. Мы так сделали: смотрели пять минут на яблоневый сад, опершись на ограду балконную и общую интуицию.

Главный приз поделился между картинами «Бессоница» Артема Сенковского и Ксении Гаун (ПШНК) и «Там, где в августе цветет репейник» Варвары Шараповой. Обе работы процессуальны, каждая по-своему, обе не боятся исследуемые пространства — памяти, времени, сна, пустыря на Горьковской в Питере и пр. — вгонять в краску (передерживая, уточняя, осаждая), а зрителя — в стресс.

И еще нашёлся спецприз для «моря, моря, моря, моря» Даши Лихой. Обошлись без формулировки, тут достаточно сказать, что Даша решается на смелый ход: впервые в рамках собственной фильмографии «выходит из тела», не изменяя инструментарию (от вербатимов до интимной, личной хроники), но корректируя его, неожиданно совершенствуя. С учётом того, что её язык состоялся и заимел собственную репутацию, в этом жесте есть много отваги.

Не меньше ее в самом фестивале «Алания», который я успел принять на свой счет — и полюбить.

Следите за новостями ребят, скоро расскажут кое-что интересное.

А я в инвиз ненадолго.

Пыльные обочины да плутающие тропы – вот пути, где порой пересекаются судьбы людей и растений. На них они легко оказываются лишними элементами, вредителями, изгнанниками, следы которых нужно стереть.  
 
Об этой политике, пронизывающей землю и пробивающейся из-под нее, Саша Деяш размышляла в видеоэссе «Дзимтеней: сад сорных трав», пытаясь, наоборот, чужие следы восстановить. Теперь она поделилась режиссерскими заметками, которые отражают процесс «прорастания» работы. В них – о постепенном «засеивании» кинематографического пространства «сорными изображениями» и его развитии за пределами экрана.  
 

Все началось с желания сделать землю одинаковой, где каждое растение знает свое место. Однако земля помнит другое: она помнит трещины, пустыри, семена, готовые ждать годами. У сорняка нет правильной формы, правильной высоты, нет образца. У сорняка нет дома и нет хозяина. Он сам знает, как нарушить порядок. История борьбы за чистое поле хранится в языке воздействия: «провокация», «истощение», «удушение», «довсходовое боронование». Сорняк появляется там, где земля не совпадает с представлением о том, какой ей следует быть. Он возвращает земле ее неровность, ее случайность, ее право быть неухоженной.

 
Читать

Культовое выпустили.

Я видел сон.

В поле хлеба, золотые, бескрайние. И небо такое синее, такое яркое, какого в жизни никогда не бывает. А если и бывает, а если и кажется оно таким, то лишь в необычные времена. А было это небо и степь Украины.

А на переднем плане в хлебах стояли три молодые прекрасные девушки с серпами. Стояли в той одежде, в какую нынче не одеваются.

И плакали. Молча.

Небо, хлеба, девичья краса, солнце и горючие слезы трех несостоявшихся женщин.

А был это даже не плач. Была несказанная молчаливая тоска и печаль. Не скатывались слезы. Застыли в глазах.

Александр Довженко (сегодня — 132 года со дня его рождения), из записных книжек. 1963 год.

Мой текст про лучший фильм с «Докера».

«Алания» только завтра стартует, а я уже — с балкона ли ловя фаршированный особой чистотой воздух, заблудившись ли взглядом в орнаменте на типовой пятиэтажке, раздразнив ли мороженщика на бесплатный пломбир — не могу отделаться от контура гор, проникающего сквозь табачный дым, стены, дереализацию.

Чтобы в таких условиях совершить набег на даже самое некрепкое сознание (типа моего) фильмическая реальность должна обладать неумолимой плотностью или, наоборот, такой степенью прозрачности, что даже форточник взмолится о входе и выходе, парадном и эвакуационном.

Ландшафт блокирует все гуттаперчевое, осклизлое, придурковато-наносное.

Здесь правдиво. И какой же это, стало быть, вызов для кино: в окантовке этого контура не раствориться.