Байроновский Чайльд-Гарольд раздражал многих современников Пушкина. Декабристы пытались найти ему «практическое» излечение. М. И. Муравьев-Апостол писал И. Д. Якушкину в мае 1825 года: «Байрон наделал много зла, введя в моду искусственную разочарованность, которою не обманешь того, кто умеет мыслить. Воображают, будто скукою показывают свою глубину, — ну, пусть это будет так для Англии, но у нас, где так много дела, даже если живешь в деревне, где всегда возможно хоть немного облегчить участь бедного селянина, лучше пусть изведают эти попытки на опыте, а потом уж рассуждают о скуке».

В «Евгении Онегине» читаем:

Как Child-Harold, угрюмый, томный,
В гостиных появлялся он;
Ни сплетни света, ни бостон,
Ни милый взгляд, ни вздох нескромный,
Ничто не трогало его,
Не замечал он ничего.

Если бы всё было так просто! Онегин, оказавшись в деревне, как раз-таки первым делом сделал именно то, что советует декабрист в качестве лекарства от тоски: облегчил «участь бедного селянина» («Ярем он барщины старинной / Оброком легким заменил; / И раб судьбу благословил...»). Но в том и дело, что это действие не избавило от хандры: «...увидел ясно он, / Что и в деревне скука та же...». Почему? Видимо, потому что онегинская тоска имеет совсем иную природу.