Наконец-то посмотрел «Одиссею». Опасения насчет Елены-Клитемнестры оказались только опасениями. Дело не в том, годится ли эта актриса, потому что замысел Нолана не связан с роковой ролью этой женщины. Она у него, кажется, даже не второстепенный персонаж. Нолана будто вообще не интересует мифологическая подоплека войны. Его фильм — не экранизация «Одиссеи», а пронзительная психологическая интерпретация поэмы Гомера.

Пенелопа ткет ткань и смотрит куда-то очень далеко. Туда, где из чрева коня выходит на свет Одиссей, будто рождаясь снова, будто понимая и прозревая, в потрясении смотрящий через дым и пламя Трои. А потом будет чрево моря, беспощадная стихия, трудная мудрость, такая же невыносимая, как песня сирены. Афина, внимающая монологу Одиссея в облике нищего перед Пенелопой. Тоскующий Евмей. Не сын и не жена первыми узнают Одиссея, а верный охотничий пес. Лицо Телемаха, смотрящего на пса. И много всего будет такого, чего у Гомера нет или описано совсем не так, но что потрясает и заставляет думать о поэме.