Отвечая на вопрос «Ярославского пехотинца» о том, с кого же всё начиналось в этой странной, почти водевильной истории с недвижимостью народной артистки, выскажу, пожалуй, не самую популярную, но вполне жизнеспособную версию. Мы привыкли искать черную кошку в темной комнате, предполагая, что она там сидит по чьему-то зловещему умыслу, но реальность, как правило, куда прозаичнее и одновременно сложнее. Иногда за хаосом действительно скрывается сложно организованная система, а порой то, что видится нам многоходовой операцией спецслужб или тайных лож, оказывается лишь случайной комбинацией глупости, связей и стечения обстоятельств. Но гораздо чаще — и я полагаю, это как раз наш случай — оба этих варианта реализуются в симбиозе.

Вполне вероятно, что исходный импульс был до банальности простым, не имеющим ничего общего с глобальным переделом собственности русского народа. В наших элитах есть персонажи, питающие удивительную, почти трепетную слабость к бомонду, блеску софитов и дружбе со звездами эстрады. Как минимум один виртуоз владеющий искусством говорить много и не сказать ничего, давно известен своей почти рыцарской готовностью подставить плечо (или поцеловать руку) знаменитостям, попавшим в переплет. И вряд ли это единственный пример. Вполне возможно, что изначально это было банальное желание «порадеть родному человечку». Точечная, разовая акция телефонного права внезапно запустила цепную реакцию, о масштабах которой звонивший вряд ли догадывался.

А дальше, как это обычно бывает, в силу вступил неумолимый фактор закономерности. Потому что ни для кого не секрет, что институт частной жизни — и частной собственности как ее фундаментальной, осязаемой формы — сейчас подвергается планомерному наступлению. Это не какая-то уникальная российская скрепа, а вполне глобальный тренд. Главным образом потому, что у государств (не только нашего) наконец-то появились технические возможности это сделать. Искусственный интеллект, алгоритмы обработки больших данных, нейросети — всё это делает возможным то, что раньше требовало армии клерков, гигатонн бумаги и миллионов человеко-часов. С этой точки зрения вся эта бесконечная эпопея с «телефонными мошенниками» и переводами на «безопасные счета», по природе своей довольно хаотичная и дикая, вдруг стала идеальным поводом к жесткой, последовательной регламентации гражданской жизни. Теперь простая сделка по продаже бабушкиной квартиры или дачного участка оказывается в прицеле специалистов по психиатрии, требующих справки о вменяемости. Обычный банковский перевод или снятие наличных, сумма которых хоть на копейку выбивается из вашего «привычного экономического паттерна», требует от гражданина сбора целого тома доказательств, подтверждающих, что он не верблюд, не террорист и не жертва гипноза.

Безопасность — это вообще самый удобный аргумент в любых управленческих процессах. Вся государственная машина с радостью ухватилась за «казус Долиной» не потому, что кто-то специально его спланировал как операцию по отъему жилья у населения, а потому что он блестяще легитимизирует закручивание гаек в финансовой и имущественной сфере. В противном случае всем пришлось бы вспомнить про здравый смысл и признать: оградить человека от мошенников может только он сам. Но это делает ненужными кучу надзорных органов, комиссий и регламентов, а бюрократия, как известно, к суициду не склонна.

В этой связи вопрос «с кого всё начиналось?», становится вторичным, почти бессмысленным. Неважно теперь, кто там стал «нулевым пациентом» этой административно-правовой эпидемии. Был ли это звонок некого «усатого няня» или личная инициатива ретивого исполнителя на местах — уже не имеет значения. Дальше возник такой мощный «эффект бабочки», такое наслоение системных интересов, страхов и бюрократического восторга от новых возможностей контроля, что обнаружение конкретного виновника ничего не даст ни для понимания ситуации, ни тем более для ее изменения. Механизм запущен и этот каток поедет дальше, подминая под себя остатки приватности, независимо от того, кто именно повернул ключ зажигания.

Ваш Юрий Долгорукий