Если я и пишу тут личное, то обычно только так или иначе связанное с литературой. Но в День Победы — личные истории для меня важнее и глубже книг (какими бы значимыми и сильными те ни были). Такие истории я люблю читать в блогах и соцсетях куда больше «списков произведений на тему» и всегда радуюсь, когда кто-то решается поделиться вот таким сокровенно-семейным, выросшим из огромной печали и/или огромной же радости.
Из четырёх моих прадедов воевали двое. Вернулся один — и возможно, из-за того, что он смог дальше жить жизнь, я думаю в этот день больше не о нём, а о том, которому навсегда теперь 31, которого я переросла почти уже на десять лет.
Анатолий Недремский, отец моей бабушки по маминой линии, пропал без вести летом 1942. Долгие, долгие годы мы не знали ничего, кроме этого. И даже о довоенной его жизни знали совсем мало.
Фронтовые письма затерялись во многих переездах, прабабушка почти не рассказывала о нём, а бабушка была совсем крохой — помнит только, как провожали его, сидели возле кремлёвской стены (солдаты уходили с площади Минина), и он был уже в шинели. А до этого — шил шикарные туфли горьковским модницам, переплывал Волгу, любил жену и дочку. Не очень-то много могу я рассказать детям. Могу вот ещё показать «парадный» портрет и любительское фото, где все молодые и весёлые, — дед был красивым.
Его военную историю я собираю по строчке уже несколько лет. Постепенно появляются новые документы в сети, растёт объём данных. Мы знали, что, вроде бы, он пропал под Севастополем, а Севастополь летом 42-го — это почти без шансов.
Недавно нашли документы: служил в 386-й СД, той, что была расформирована в июле 1942 — там из 14000 выжило человек двести, кажется. А сегодня вот узнала, что остатки его батальона погибли на Сапун-горе. Не знаю, был ли он среди тех оставшихся или погиб раньше. Но вот — ещё одна строчка в этой истории.
В ней нет чуда, нет подтверждённого документами героизма, есть просто родной человек, которого мы никогда не знали, но благодаря которому — как и многим другим людям, вернувшимся и погибшим, — мы сейчас живы.
В контексте поста выше и комментов к нему ассоциативно вспомнилась история о филологической глухоте и внезапном Некрасове, которую я рассказывала в самом начале Штанов.
Миниатюра другая, текст прежний, тут ничего не меняется.
Это один из любимых моих сюжетов у человечества. Ещё до зари — в сущей тьме — женщины выходят из дома, захватив всё необходимое, у них дело. Так получилось, что в этом мире у женщин любая беда — ещё и дело, всех нужно встретить, накормить, за всеми помыть, не забыть ничего, собрать заранее на завтра, чтобы поутру не перебудить отплакавший своё и уснувший дом. Что бы ни было, надо встать затемно и двигать мир, где толкая, где волоком, не потому что хочется, но потому что привычка, выучка, арматура, которая стоит, даже когда всё обрушилось.
И вот они идут, коротко переговариваются, кутаются в траурные покрывала от рассветного холода, и нет в мире ничего, кроме горя.
Карл Моргенштерн, немецкий филолог, которому мы обязаны термином Bildungsroman (роман воспитания) тридцать лет прослужил в университете в Дерпте (ныне Тарту). И не просто там каким-нибудь профессором филологии, а «профессором красноречия, классической филологии, эстетики, истории литературы и искусства».
Прям «кхалиси Великого травяного моря» и всё такое.
Мало у меня дней много у меня книг Думаю зачем мне разве только в тот миг когда бег дней прекратится из каждой вылетит птица Из Шекспира щегол из Гюго горлица из Чехова ореховка Вертишейка из Мандельштама клёст из Клейста Душу потянут за нити строк из них образуя сеть помогут взлететь выше клёкота свиста взмаха ресниц небесного птицелова в синее где шелестит страницами родное тихое слово
Обрадовалась — наверное, что-то милое и смешное, как англоязычные шутеечки про Гадеса, ну или, может, какой-нибудь славный оккультный дневничок не без иронии. А ну-ка, поглядим.
Но блин.
Оказалось, там не Аид, а Аида! Такая вот тётенька с не самым популярным именем делится секретами уборки и прочего домохозяйства*. Может, и полезно, но про Аида было б интересней всё ж.
Эх.
*и канал-то, разумеется, про «быт с Аидой», просто так вот я внимательно читаю.
Наверное, книжному человеку следовало бы, в общем порыве, написать что-то про лонг Большой книги, но я, пожалуй, пройду мимо — невозмутимо, как Марк Твен с котёнком на загривке.
На странных планетах, чьё имя средь нас неизвестно, Глядят с восхищеньем, в небесный простор, существа, Их манит звезда, чьё явленье для них — бестелесно, Звезда, на которой сквозь Небо мерцает трава.
На алых планетах, на белых, и ласково-синих, Где светят кораллом, горят бирюзою поля, Влюблённые смотрят на остров в небесных пустынях, В их снах изумрудно, те сны навевает — Земля.
Сегодня стишок из «Песен Матушки Гусыни» в двух переводах: Маршак и (само)ирония или Варденга и немного фатализма. Choose your fighter, как говорится:)
As I Walked by Myself
As I walked by myself, And talked to myself, Myself said into me, «Look to thyself Take care of thyself, For nobody cares for thee.» I answered myself, And said to myself, In the self-same way to me «Look to thyself Or not look to thyself, The self-same thing will be.»
Разговор по душам
Шёл я сам по себе, Толковал сам с собой, И такую повёл я речь: «Поберёг бы себя, Присмотрел за собой — Кому же тебя беречь». И сказал я себе, И ответил себе: «Ну что ты себе плетёшь! Смотри за собой, Не смотри за собой — Куда от судьбы уйдёшь».
{перевод Генриха Варденги}
Сам по себе
Шёл я сам по себе, Говорил я себе, Говорил я себе самому: — Ты следи за собой Да гляди за собой, Не нужны мы с тобой никому!
Отвечал я себе, И сказал я себе, И сказал самому себе так: — Сам следи за собой Да гляди за собой. Ишь учить меня вздумал, дурак!
В рамках месяца картинок и стишков предлагаю подивиться на красивенькие корейские обложки «Хроник Эмбера» (российским и американским изданиям Желязны с оформлением не так повезло, увы).
