У Себастьяна Барри я очень люблю «Бесконечные дни», а «Тысячу лун» считаю дурацкой насмешкой, плохим фанфиком на самого себя, поэтому за «Время старого бога» бралась с осторожностью. И ура, ура, книга оказалась для меня хороша, несмотря даже на то, что строится она вокруг довольно заезженной темы (что, впрочем, вовсе не отменяет всего ужаса и трагедии, с нею связанных).

«Ирландия. Католические священники. Насилие над детьми» — где мы только не видели эту скорбную последовательность. В романе Барри — это лишь камешек, что будто бы сдвигает событийную лавину, но скорее — песчинка, вокруг которой, как жемчужина в раковине, вырастает красивая и печальная история. Отправная точка, запрятанная глубоко в воспоминаниях главного героя.

Главный герой, Том Кеттл, ирландский полицейский на пенсии, к которому обращаются молодые коллеги за помощью в одном непростом деле (смотри «скорбную последовательность»). Такая завязка заставляет иных читателей думать, что перед ними «классический ирландский детектив», потом закономерно разочаровываться и ругаться в отзывах. Потому что это не детектив, конечно.

Это камерное повествование, в котором приходится приноравливаться к неспешности и некоторой вязкости размышлений и созерцаний героя, пожилого усталого человека, ненадёжного рассказчика. Это история о старении, о потерях, о любви — к женщине, к детям, к работе вот тоже, о боли и несправедливости, о зыбкости мира и его восприятия, и о счастье, счастье, счастье, которое — несмотря ни на что — всё таки было, наполняло жизнь героя и продолжает держать его на плаву до тех пор, пока он сам не готов будет пойти ко дну.

Логично было бы, вроде, смотреть на роман сквозь призму христианских и, более древних, ветхозаветных мотивов, но я среди этих декораций углядела другое. Тоже древнее — но кельтское. И, кажется, я и за отзыв-то взялась, только чтобы сказать об этом.

Раз пять Барри упоминает в тексте Кухулина. Ну да, Ирландия же. Однако. Над Кухулином, как и над многими героями мифов, довлел фатум, жизнь его должна была стать эффектной, но недолгой (так и вышло). Вот и счастье Тома Кеттла было огромным (впрочем, помня о ненадёжности рассказчика, нельзя исключать и аберрацию дальности), но кратким, и он, как Кухулин, выбирает умереть стоя.

Но есть ещё кое-что кельтское, что я никак не могла развидеть: «стрела сидов», любовь иномирной женщины, которая меняет героя и вселяет в его сердце вечную тоску по иномирью, стремление вернуться, чтобы вновь испытать счастье, непохожее на то, что может предложить наш, обыденный, мир.

Жена Кеттла, Джун, описана так, будто она и правда из волшебного народа. Рассказчик не устаёт упоминать её невероятную красоту, которая не меркнет с годами, её дивную смуглость, не исчезающую даже зимой, её потребность в красоте вокруг и постоянном звучании музыки. Даже её иномирность Кеттл постоянно подчёркивает, противопоставляя себя, обычного скучного парня, ей — модной, хипповой красавице, а один раз вовсе прямым текстом называет жену «колдуньей». Он всю жизнь недоумевает, что такая женщина вообще нашла в нём.

Она нашла в нём героя, конечно. Только в их мифе не было ни волшебного плаща Мананнана, способного разлучить их навек, ни напитка забвения, поэтому — для меня, по крайней мере, — Том Кеттл вопреки фатуму и нагромождению христианских смыслов просто возвращается к своей иномирной любви, чтобы теперь жить с ней долго и счастливо, потому что смерть их больше не разлучит. Ну какая смерть в Эмайн Аблах?